Ольга Берггольц тоже ненавидела советскую власть. Но сначала она ее очень любила… Рожденная в 1910 году на рабочей окраине Петербурга и  еще ребенком попавшая в большевистский идеологический клей, она с восторгом рассказывала в советских газетах про счастье быть комсомольцем в самой лучшей, самой справедливой стране мира. И с ее стороны это не было пустыми заказными словами – надо понимать, каким человеком была Берггольц и на какое время пришлась ее юность. 

Берггольц  была восторженной комсомолкой. В 16 лет она выходит замуж за поэта Бориса Корнилова, на свет появляется дочка Ирочка. Через четыре года развелись. В начале 30-х подает заявление о приеме  в партию – становится коммунисткой.  Сходится с Николаем Молчановым, рождается дочка Майя. Через несколько лет обе дочки умрут. В 1938 году в тюрьме расстрелян Борис Корнилов. На Берггольц пишется донос.  В декабре этого же года ее тоже сажают в тюрьму – за связь с врагами народа. Исключают из партии. Она беременна. Ее страшно избивают. Она рожает мертвого ребенка. В июле 1939 года ее выпускают из тюрьмы и полностью реабилитируют. В сороковом – восстанавливают в партии. Она снова коммунистка. По документам. Но любви к советской власти в ней больше нет. 

***
     Восьмого сентября 1941 года начнется блокада Ленинграда. Ужас осажденного города будет таков, что советская пропаганда будет вынуждена позвать на помощь даже призрака…



       

       В железных ночах Ленинграда
               По городу Киров идет.
               И сердце прегордое радо, 
               Что так непреклонен народ…

       Эти стихи были написаны Николаем Тихоновым в ноябре 1941 года. Не берусь судить, насколько была нужна умирающим ленинградцам эта пафосная баллада про жизнь давно умершего Кирова, который и знать и не знал о тех кошмарах, что наяву переживали ленинградцы. Не берусь судить, насколько это поэтическое напоминание о том, что это не просто город, а «город Кирова», могло обрадовать и вдохновить блокадников героически умирать и дальше. Но даже на простой литературный взгляд эти стихи не более чем конъюнктура. 
       Писала ли подобные фальшивки Берггольц? Конечно, писала. Их писали в то время все.  Но не все были способны признаваться в этом – только те, кто наряду с официальным пафосом способен был и на другие стихи. Настоящие. Такие, как у Ольги Берггольц. Фальшивки она будет писать всю жизнь. Настоящие стихи – тоже.

Из дневниковой записи Лидии Чуковской (9 января 1957 г.):       

"Я принесла ей [Ахматовой] прошлогодний августовский номер "Нового мира" со стихами Берггольц <…> Минуя дежурно-патриотические, я прочитала ей вслух три: "Взял неласковую, угрюмую", "Я тайно и горько ревную" и "Ответ".<…>

- Хорошие стихи, - сказала Анна Андреевна. - Особенно первое: "Взял неласковую, угрюмую". Оля - талантливая, умеет писать коротко. Умеет писать правду. Но увы! Великолепно умеет делиться на части и писать ложь <…> и потому сбивается…"

       Да, Берггольц, которой было чуть больше тридцати и которая еще только три года назад была насмерть испугана тюремным пытками и потерей ребенка, научилась писать ложь – не потеряв способности писать и правду. Вслух, по радио, она говорила: 

                    Нет, мы не встанем на колени!
                    Не опозорить, не попрать
                    тот город, где Владимир Ленин
                    учил терпеть и побеждать.
               («Песня о ленинградской матери», 20 августа 1941 г.)

       А после тайком писала в дневник правду – и про собственную ложь в том числе…


Угаров В.С. "Ленинградка (В сорок первом)". 1961 г.

Из тайного дневника О. Берггольц:

«12 сентября 41 г. …Правильнее всего - умертвить себя самой, потому что кругом позор... Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Позор в общем и в частностях. На рабочих окраинах некуда прятаться от бомб, некуда. Это называлось "мы готовы к войне". О, сволочи, авантюристы, безжалостные сволочи! 

24 сентября 1941 г. Зашла к Ахматовой, она живет у дворника, убитого артснарядом на улице Желябова, в подвале, в темном, темном уголку прихожей <…> матрасишко, на краю, закутанная в платки, с ввалившимися глазами - Анна Ахматова, муза плача, гордость русской поэзии - неповторимый, большой, сияющий поэт. Она почти голодает, больная, испуганная, а товарищ Шумилов сидит в Смольном, в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного как хлеб слова. А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки... Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич и так хорошо сказала: "Я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина и ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и Берлин, всех кто ведет эту войну, позорную, страшную..."  О верно, верно! Единственная правильная агитация была бы: "Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни Родины, ни правительств - сами, сами будем жить".

       Этот дневник она убирала в железный ящик и закапывала во дворе. Она знала, что сделает с ней советская власть, если его найдут, - и с ней, и с Ахматовой…
       О том, что такой дневник существует и где он находится, она сообщила своей сестре – в записке. Записку взяла с собой Ахматова при эвакуации из Ленинграда. Если бы у Ахматовой нашли эту записку… они обе знали, что сделала бы с ними советская власть.


В.Сидоров. "Обычный день". 

       Берггольц тоже должна была эвакуироваться из Ленинграда – из-за мужа, Николая Молчанова, который был в тяжелейшем физическом состоянии.  Должна была. Но не успела – Николай Мочанов умер от голода. Умер у нее на руках. И она осталась…

10 января 1942 года - через год и три месяца непрерывной блокады (более четырехсот дней непрерывных кошмаров и более четырехсот дней пафосных призывов к полумертвым продолжать проявлять героизм!) - она напишет о блокаде: 
       «…Страшное бедствие, уродство, позор, смрад, людское бесчестие и величайшая глупость и бессмыслица. Мы знаем об этом. Дико говорить, что мы счастливы этим и радуемся этому. О, лучше, лучше было бы, если б не было этого ленинградского героизма и мужества,  этот героизм - ужас, уродство, бред ». 

***
     Она так писала – и продолжала оставаться в этом аду. Каждый день – радио, радио, радио… Ее голоса ждали. Ждали - и называли ее блокадной музой. Она, ненавидевшая советскую власть, сделала свой выбор – она осталась со своим народом. Она осталась – служить своей Родине.

***

А родина умирала. Бывали дни, когда от голода в одночасье погибало до десяти тысяч ленинградцев. Пропадали люди – их заманивали, а то и просто уволакивали людоеды. По спецсообщению НКВД, только за десять дней февраля 1942 года было арестовано 600 людоедов, всего за февраль – две тысячи. Человеческим студнем торговали на рынках. Голод приходил даже в ленинградские пригороды, бывшие под немцем...


В. Сидоров. "Трудные ступени. В стационар". 

Из дневника Лидии Осиповой:

 «27 декабря. …Обезумевшие от голода старики из дома инвалидов написали официальную просьбу на имя командующего военными силами нашего участка и какими-то путями эту просьбу переслали ему. А в ней значилось: «Просим разрешения употреблять в пищу умерших в нашем доме стариков». Комендант просто ума лишился. Этих стариков и старух эвакуировали в тыл».

       И только партийное руководство оставалось сытым всегда…

***

Юлия Рокина (15 лет). " Блокадный ленинград".

     Антисоветские настроения усиливались. По городу шныряли сотрудники НКВД и строчили докладные записки об услышанном:     

«Инженер завода № 370 МАРКОВ: "...Положение Ленинграда безнадежное и удерживать его нет смысла. Ведь все равно Гитлер нас разобъет. Затягивания со сдачей Ленинграда приведет к тому, что мы погибнем от голода."

 Член Союза Советских писателей, переводчица АБАКИНА:  "...Город и его население попали в безвыходное положение. Единственный выход из создавшегося положения – это смерть. На фронте дела плохи,у нас беспросветный мрак."

Рабочий 2-й ГЭС КОЧНЕВ: "...Еще с осени говорили, что блокада скоро будет снята, а в действительности не только не снята, а в действительности не только не снята, но ее вообще не снять. Нет никакой гарантии, что люди не будут снова умирать от голода."». 

***
     Блокада Ленинграда будет снята только 27 января 1944 г.  Начнется восстановление города.





       Кому и для чего она была нужна – народу или руководителю Сталину?  Да, немцы хотели разрушить город. Стереть с лица земли. Прекрасный великий город, который большевики низвели до уровня колыбели идеологии. Но спроси ленинградца: что ты предпочитаешь, варить холодец из собственной матери или бежать из города, и пусть его разрушат, - вряд ли нашлись бы безумцы, мечтающие пожертвовать собой во имя даже самой прекрасной в мире архитектуры.
       Так почему они были брошены там? Почему им не объяснили, почему не дали уйти? Для чего, для каких  высоких нравственных целей понадобились эти нечеловеческие страдания? Почему было так важно оставить этих людей умирать? Почему их не спасли? Какой чудовищной цели служили ленинградские великомученики? Неужели это были всего лишь преступные военные амбиции? И люди – живые страдающие люди - были цинично превращены в красивый идеологический символ несгибаемости советского духа? Или трагедии Ленинграда и впрямь нельзя было избежать?
       Возможно. Но я в это почему-то больше не верю.

***
     В 1945-м закончится война.


  
       А  еще через несколько лет, 13 апреля 1957 года, Лидия Чуковская запишет в дневник горькие, сказанные "с большим огорчением" слова Ахматовой об Ольге Берггольц:

"Та, оказывается, погибает: пьет. <…>
    - Бедная Оля, - сказала Анна Андреевна. - Еще одна гибель еще одного поэта".

     Честнейший, отважнейший, преданнейший человек,  Ольга Берггольц, мужественно оставшаяся со своим народом в самый жестокий его час, не выдержала последнего, самого тяжкого испытания для тех, кто пережил это нечеловеческое блокадное горе - испытания покоем.

***
Блокадный дневник Тани Савичевой

«Женя умерла 28 дек. в 12.30 час. утра 1941 г.
Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.
Лека умер 17 марта в 5 час. утр. 1942 г.
Дядя Вася умер 13 апр. в 2 ч. ночь 1942 г.
Дядя Леша умер 10 мая в 4 ч. дня 1942.
Мама 13 мая в 7.30 час. утра 1942.
Савичевы умерли.
Умерли все.
Осталась одна Таня».


                                ©Н.Воронцова-Юрьева 

                               Продолжение следует...