Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Чудовище (нянины записки). Часть 2

См. НАЧАЛО здесь http://vorontsova-nvu.livejournal.com/215956.html

       Родительская толпа осаждает учительницу. Ириша, как всегда, в центре: “А я знаю!.. А у меня есть!.. А я уже сделала!..”
       На лицах родителей нескрываемое отвращение. Ну все, мне надоело. Чуть не за шкирку вытаскиваю ее из центра. Всю дорогу до дома читаю лекцию: как ты себя ведешь, да что же это этакое, ты думаешь, все только и думают: ах, какая умная девочка! А все смотрят на тебя и думают: что это за выскочка, почему эта девочка не умеет себя вести? Неужели ты не видишь, с каким отвращением все на тебя смотрят?
       Она внимательно слушает. Ни одной эмоции не отражается на ее лице – ни гнева, ни стыда, ни обиды, ни злобы. Ей не до эмоций – она получила информацию, она думает. Шевелит мозгами.

       Ковыряние в супе закончено. Завариваю чай. Мне – в чашку с машинкой, ей – с дракончиком. Она любит драконов.
       Она задумчиво смотрит на чашки.
       – Наташа, я буду пить из вашей чашки.
       Начинается. Даже своего любимого дракончика она готова лишиться, лишь бы что-то у меня отнять. Небрежно переставляю чашки местами:
       – Пожалуйста. – Делаю снисходительное выражение лица: – Я думала, ты достаточно взрослая для того, чтобы не оценивать чашку по картинке, но, оказывается, я ошиблась.
       Я презрительно усмехаюсь. Я вижу, как она хочет что-то сказать, но останавливает себя.
       Пауза.
       Пьет чай из моей чашки с машинкой.
       – Наташа... Я сказала, что буду пить чай из этой кружки, потому что это кружка моего папы, – говорит она и смотрит на меня совершенно человеческими глазами.

       Подсаживается ко мне на диван, уютно пристраивается возле моего бока.
       – Наташа, давайте читать книжку.
       Отодвигаю ее от себя.
       – Не наваливайся на меня.
       Отсаживается. Что-то она миролюбива сегодня.
       – Наташа, а вы знаете, почему я такая красивая?
       – Нет. Почему?
       – Мне волосы красоту придают.
       – Это тебе мама сказала?
       – Да.
       Смотрю с любопытством.
       – А кто красивей, ты или мама?
       Колеблется:
       – Мама.
       Не врет. Маму всегда рисует в короне. Своего нового папу – в пальто. Он военный, редко бывает дома.
       Она испытующе смотрит на меня.
       – Знаете, о чем я мечтаю?
       – Нет.
       – Чтобы девочки из нашего класса перестали воображать себя принцессами.

* * *
       Болеет. Нос красный, глаза красные, слезятся, мордочка несчастная.
       Для начала минут десять продержала меня за дверью: "Но, Наташа, поверьте, я не могу вам открыть, меня закрыли на ключ!” – и я десять минут ковырялась ключом в замочной скважине, зная (зная!), что она морочит мне голову, и все-таки сомневаясь в этом – так убедительно звучит ее голос – убедительно, как всегда.

       Она совсем не капризничает.
       – Что ж, будем снова собирать мозаику, – рассудительно говорит она, – ведь надо же чем-то себя занять.
       Два часа собираем мозаику. Скучно.
       – Наташа, давайте посмотрим фотографии.
       Вытаскивает свадебный альбом: мама в белом платье, рядом – ее настоящий папа. Я сразу понимаю, что это он. Тычу пальцем:
       – Кто это? Какой красивый мужчина.
       – Наташа, да это же мой папа, разве вы не поняли? – ее голос полон удовольствия.
       – Твой папа? Надо же. Очень красивый.
       Собирает губы в независимую складку:
       – Он и сейчас такой.
       Она очень довольна. И ей очень не хочется, чтобы я это поняла. Молча листаю альбом дальше.
       Пауза.
       – Наташа, он и сейчас такой!
       – Да, Ира, я слышу, у тебя очень, очень красивый папа.
       Она так довольна, что на всякий случай прикрывает глаза.

* * *
       Лифт не работает. Я безрезультатно жму на кнопку. Придется спускаться пешком. Если не починят, то и подниматься тоже. Шестнадцатый этаж. Совсем не для моих больных ног.
       Она прыгает по ступенькам, оборачивается:
       – Наташа, представляете, шестнадцатый этаж! Как же вы будете подниматься? Ну, я-то еще поднимусь, я легкая, а вы-то как?
       Что это с ней? Неужели сочувствует?
       – Уж и не знаю. Поднимусь как-нибудь.
       – Просто не представляю. Ну, я-то ладно, но вам-то тяжело будет подниматься на шестнадцатый этаж!
       Всю дорогу до школы она только и повторяет: “Ну, я-то ладно, а вот вы-то как? Я-то ладно, а вы-то?” В ее голосе мне слышится сочувствие. В конце-то концов, может же она посочувствовать мне для разнообразия?

       Поджидаю ее в вестибюле. Выходит, ищет меня глазами – увидела, радостно кивает, подбегает, приветливо заглядывает в глаза. Да что это с ней? Неужели ей до сих пор меня жалко?
       – Погуляем немного, – растроганно предлагаю я.
       – Нет, я хочу домой.
       Ну, домой так домой.
       Входим в подъезд. Возле лифта толпа людей. “Работает?” – “Работает”.
       – Ну вот, видишь, все обошлось, – говорю я с улыбкой.
       В ее глазах ужас.
       – Наташа, пойдемте!
       – Куда? – не понимаю я.
       – Ну что, мы так и будем тут стоять?! – ее лицо краснеет от злости. – Так и будем стоять тут до вечера?
       Она хватает мою руку и резко, почти грубо дергает меня в сторону лестницы.
       – Но ведь лифт работает!
       Она гневно топает ногой, ее глаза полны слез:
       – Да вы что, не видите, сколько людей?! Мы простоим до вечера!
       Невероятная догадка взрывается у меня в голове: ах вот оно что… Ускользнувшее, упорхнувшее прямо из рук удовольствие увидеть мою немощь, насладиться моей слабостью – нет, она не может в это поверить. Ах ты, маленькая дрянь!
       Вырываю руку, с ненавистью смотрю на нее:
       – Я никуда не пойду. Лифт работает, я поеду на лифте. А если ты еще раз топнешь, я тебе ногу оторву.
       На моем лице блуждает странная улыбка. Она задумчиво разглядывает мое лицо.

* * *
       Жду в фойе. Что-то ее долго нет. Наконец появляется, возбужденно кричит мне еще издалека:
       – Наташа, а я шла по мраморной лестнице! Представляете, у нас в школе есть мраморная лестница! Наташа, вы ходили когда-нибудь по мраморной лестнице?
       Что ж, вопрос понятен: по мраморным лестницам ходят принцессы. Она принцесса, а я нет. Ну уж фигушки. Снисходительно усмехаюсь:
       – Конечно, ходила.
       Ее лицо делается недоверчиво-недовольным. Надо же, все ходят по мраморным лестницам.

       Девочка из ее класса одевается за ее спиной. Оборачивается.
       Иришино лицо вспыхивает радостью:
       – А-а!
       Я вижу, как девочка в первую секунду хотела приветливо улыбнуться в ответ, но вместо этого вдруг состраивает тупое, агрессивное лицо:
       – Бэ-э!
       Иришино лицо отшатывается, как от удара. Радость меркнет. На лице пустая, рассеянная улыбка.

       Катается на лыжах с маленькой горки. Мальчишки сделали трамплин. Но она не умеет с трамплина, все время падает. Подходит к трамплину и с совершенно бесстрастным лицом начинает расковыривать его лыжными палками.
       – Ира, ты что делаешь?!
       – Он кататься мешает.
       – Ничего он не мешает. Отойди от трамплина.
       Со злостью тычет палкой в трамплин.
       – Вот приду сюда с мамой, мы весь трамплин разрушим!

       Из подъезда выходит мальчик. Это Ваня. Ей нравится Ваня. Он обзывает ее обезьяной, гориллой и еще “биологической”. Впервые слышу такую кличку. Но очень точно. Она не умеет вести себя со сверстниками – она как неживая. Просто биологическая.
       Кричит Ване:
       – Привет, Ваня!
       Он громко ворчит как взрослый:
       – Ну и нечего на всю улицу орать. Чего разоралась? Стоит орет.
       Ей нравится Ваня. Ваня сильный, Ваня ее терпеть не может. И она пытается ему угодить: нарочно падает с горки, чтобы он над ней посмеялся.
       Смейся, Ваня!

       Вечером ябедничает на Ваню матери. Мать в гневе. В таком гневе я вижу ее в первый раз:
       – Ну и дай ему портфелем по башке! – непедагогически верно советует она.
       Ириша – актриса. В глазах Ириши тут же появляются ужас и слезы:
       – Мама! Нельзя! Ему же будет больно!
       – А я говорю, дай!
       – Мама!!! Нельзя!!!
       Ира хорошая девочка. Ира никого не обижает.
       Честное слово, она сейчас зарыдает.

* * *
       Слоняюсь по комнате. Разглядываю книжные полки. За длинным рядом мультфильмов – не менее длинный ряд эротики. Взрослых книг три: две Ремарка и одна Цветаевой. Беру Цветаеву. Из книжки выпадают старые, пожелтевшие листы. Стихи. Неужто мамины? Читаю. Слабые стихи. Совсем слабые. Но сейчас это неважно. Потому что это стихи о любви. Признание беременной женщины в любви к своему ребенку.

       – Наташа, а знаете, что я хочу заказать Деду Морозу на Новый год?
       Мои брови лезут вверх:
       – За-ка-зать?!
       Она смущается.
       – Ну... я хотела сказать... ну как это? Ну я забыла, Наташа! – она умоляюще на меня смотрит.
       – Ах забыла! – моя улыбка ядовита как никогда. – Ты хотела сказать “попросить”! Ты забыла слово “попросить”, не так ли?
       – Да, попросить. – Она уже оправилась от смущения. – Так вот. Вы знаете, что я хочу попросить у Деда Мороза? Я хочу попросить у него новую куклу. Хотите, я покажу вам своих кукол?
       Я немного мучаю ее отказом, мщу за Деда Мороза, но потом соглашаюсь.

       Две девочки на детской площадке приветственно машут руками:
       – Ира, иди к нам!
       Вяло машет в ответ, отворачивается: сами зовут, да ну их, глупые девочки, слишком легкая добыча.
       Подходит к облезлому мостику с перекладинами, подтягивается – тонкие ноги болтаются, тычутся в железный столб.
       – Наташа, пойдемте на большую горку!
       Идем.
       Карабкается на горку. Горка большая, высокая. Две девочки лет тринадцати смотрят вниз, смеются: ох и прокатимся! Схватились за руки, понеслись. Ползущая вверх Ириша внезапно валится им под ноги. Но как-то фальшиво, как-то неубедительно валится. Она и сама чувствует это. На всякий случай хнычет. Девочки сбиваются, тормозят, удовольствие испорчено, они неприязненно косятся на Иришу. Что-то здесь не так, чувствуют девочки, что-то здесь не так.
       Девочки большие, взрослые. На всякий случай Ириша хнычет погромче.

       Сидим на диване, читаем книжку. Она всегда так уютно пристраивается ко мне, что иногда мне хочется погладить ее по голове. Иногда я подозреваю, что и ей тоже этого хочется – хочется, чтобы я погладила ее по голове. Но боюсь, что мы обе с ней не слишком уверены, что она не откусит мне руку.
       Она словно слышит мои мысли:
       – Наташа, вы бы хотели стать чудовищем?
       Вопрос застает меня врасплох.
       – А ты?
       Кивает:
       – Хотела бы.
       Вот ведь. Иногда она бывает обезоруживающе искренна.
       Да, но почему я ушла от ответа?..

* * *
       Снова болеет.
       – Наташа, вы не знаете, почему я так часто болею?
       Я знаю. Но я не хочу об этом говорить. Я няня. Это не мое дело.
       Вздыхает.
       – Ну, что будем делать? Давайте посмотрим мультфильм.
       Ну, мультфильм так мультфильм. Смотрим.
       Раздается телефонный звонок: это мама.
       – Наташа, обязательно промойте ей нос. Три раза.
       Хм. Вообще-то я не медсестра. Ладно, так и быть. Все-таки болеет – промою. До окончания мультфильма остается десять минут. Пусть досмотрит, а уж потом промою ей нос.
       Через три минуты телефон снова звонит:
       – Вы промыли ей нос?
       – Еще нет.
       Я не успеваю ничего добавить. Металлический голос в трубке дрожит от гнева:
       – Вы обязаны незамедлительно выполнять все мои указания! Незамедлительно! Вы поняли меня?
       Ошарашенная, молчу. В трубке тоже молчание.
       – Я поняла вас, – говорю ледяным тоном и кладу трубку.

       До вечера успеваю промыть нос пять раз. И наотрез отказываюсь играть.
       – Наташа…
       Злобно смотрю на нее.
       – Не мешай мне. Я занята.
       Сижу на диване, читаю детектив. Ириша тихо удаляется в свою комнату.
       С пришедшей вечером матерью здороваюсь сухо. Ухожу не прощаясь. Просто небрежно хлопаю дверью, и всё.

* * *
       Просыпала на стол сахар. Испуганно смотрит на меня. Неужели ее за это ругают?
       Я качаю головой:
       – Что же ты, будешь вместо печенья стол есть? Стол с сахаром, это что-то новенькое!
       Я говорю это с абсолютно серьезным выражением лица.
       Продолжаю:
       – Бедная мама. Представляю, как она каждый день после работы идет в мебельный магазин и говорит: “Пожалуйста, будьте любезны, заверните мне вот этот миленький стол, моя дочка съест его на ужин”.
       Ириша заливается смехом.
       – Бедная, бедная мама, – продолжаю я. – Приносит домой стол, а голодная Ириша говорит…
       Ириша с энтузиазмом отбирает у меня инициативу:
       – А голодная Ириша говорит: мама, давай скорей стол, я его сейчас съем!
       Она запинается, не знает, что придумать дальше. Я снова беру повествование в свои руки:
       – Да, говорит Ириша, только не забудь посыпать его сахаром!
       Ириша заливается счастливым смехом.
       – А вы знаете, Наташа, по субботам я ем людей!
       Я многозначительно хмыкаю:
       – Только по субботам?
       Но она маленькая, она не понимает моих сомнительных шуточек. Или все-таки понимает?

       Пьем чай. На часах – пять.
       – Мама не собиралась приехать сегодня пораньше?
       – Нет.
       Пауза. Думает о чем-то.
       – Наташа… вам надоело со мной сидеть?
       – Нет. С чего ты взяла?
       – Последнее время вы часто спрашиваете, не приедет ли мама пораньше.
       У нее абсолютно невыразительное лицо. Абсолютно.
       – Тебе бы не хотелось, чтобы это было так?
       С тем же выражением:
       – Да.
       Теперь уже я делаю паузу.
       – Мне не надоело с тобой сидеть... – Еще пауза. Не объяснять же ей, что я все еще помню хамскую выходку ее матери. – Мне нравится с тобой сидеть. Сначала я думала, что ты очень злая девочка...
       Ее лицо по-прежнему невыразительно, но я чувствую: она вся замирает от моих слов.
       – Почему?
       – Ну... ты специально не пускала ребят на горку, мучила кошку, да и со мной пыталась проводить эксперименты. – Вижу, как она прячет улыбку. – Но потом я поняла, что ты не злая... – снова делаю паузу. –Просто ты очень одинокая. Вот почему ты так часто болеешь.
       Ее глаза останавливаются.
       – Как вы это поняли?
       – Я давно догадывалась, но недавно я это окончательно поняла. В тот день, когда девочка из твоего класса сказала тебе "бэ". Я увидела, как твое лицо отшатнулось. Тебе было больно, но ты очень быстро скрыла боль. А когда человек умеет так быстро скрывать свою боль, это значит, что он не просто одинок, а очень одинок – и очень давно.
       Морщины возле ее рта искажаются, глаза щурятся, наполняются слезами.
       – Почему ты плачешь?
       Она тут же улыбается:
       – Нет, что вы, совсем нет. Просто у меня глаза от болезни слезятся, вы же знаете, – она улыбается.
       – Да, – примирительно говорю я. – Конечно. Я ошиблась.
Встаю, беру со стола кружки, наливаю еще чаю. Ставлю чайник на место.
       – А знаешь, почему я догадалась про твое одиночество? Потому что в детстве я сама была таким одиноким ребенком.
       Ставлю кружки на стол, ищу в тумбочке чистые ложки. Я совсем не смотрю на нее.
       – Наташа… – Я оборачиваюсь. – Знаете, мне и сейчас больно от этого. От того, что она так мне сказала... – Ее губы дрожат. По щекам катятся слезы. Голос падает до трагического шепота: – Наташа, почему я так одинока?..
       Я принимаю солидный, рассудительный вид:
       – Ну, во-первых, ты не так уж и одинока. У тебя есть мама, которую ты вполне можешь назвать своим другом. У тебя есть замечательная бабушка. И у тебя есть папа, который тебя любит. А во-вторых...
       Я останавливаюсь.
       А что во-вторых? Как объяснить ей, что она еще очень, очень долго будет одинока, потому что слишком отличается от всех? Конечно, я понимаю, иногда ей так хочется быть принцессой – такой же принцессой, как все, если уж нельзя быть единственной, – быть принцессой и выйти замуж за принца, и сидеть где-нибудь вечером с друзьями в кафе заграницей, но все это пустяки, все это глупости, потому что на самом деле, по правде и в глубине души, ей хочется быть чудовищем, и с этим ничего не поделать: настоящим чудовищем, с пластинчатым хвостом, тяжелыми лапами и плоской вытянутой мордой – настоящим чудовищем, одиноким и хитрым, и выныривать из болотной воды, и таиться за гнилыми деревьями, и издавать по ночам долгие, тоскливые звуки.
       – А во вторых…
       Ириша хватает кошку и изо всех сил тянет ее за передние лапы. Кошка истерически мяучит, пытаясь вырваться из ловушки; несколько секунд Ириша с интересом наблюдает за кошкой, готовая мгновенно разжать руки еще до первых признаков моего возмущения. Но поздно.
       – А во-вторых, – злобно говорю я, – ты одинока, потому что тебе никого не жаль, кроме себя. Вот себя ты научилась жалеть, а других ты просто не замечаешь, они для тебя не существуют, вернее существуют только тогда, когда причиняют тебе боль, вот тогда ты плачешь и жалеешь себя, потому что ты эгоистка.
       Ее лицо испуганно сморщивается:
       – Мама никогда не называла меня этим словом, – испуганно говорит она тоненьким голосом и вовсю заливается слезами.
       – Хватит реветь, – я презрительно щурюсь. – А знаешь, почему я тебя раскусила?
       Слезы прекращаются как по команде:
       – Почему?
       Делаю высокомерное лицо:
       – Потому что я умная!
       Все, мне больше не о чем с ней говорить. Я разворачиваюсь, чтобы выйти. Гневный крик догоняет меня:
       – Нет! – истошно кричит Ириша. – Вовсе не потому, что вы умная, а потому, что в детстве вы были таким же ребенком!
       Я останавливаюсь и с невыразимо довольным выражением лица добиваю чудовище:
       – Нет, – говорю я, – я тебя раскусила, потому что я не просто умная, а очень умная.
       И с победным видом иду на балкон курить.

* * *
       Последний день. Четыре месяца закончились. Вечером, как всегда, придет с работы ее мать, и больше мы никогда не увидимся. Интересно, вспомнит ли она об этом?
       Всю дорогу она фантазирует:
       – У меня есть сокровища, они лежат на дне Атлантического океана, их стережет большая акула в золотом шлеме. Иногда она меня бьет.
       Видит возмущение на моем лице. Торопливо объясняет:
       – Это мы с ней так дружим.
       Пауза.
       – А еще... А еще она ест маленьких детей.
       – Фу. Какая мерзкая акула.
       Поспешно добавляет:
       – Но я ей запретила.

       Вертится перед зеркалом.
       – Знаете, Наташа, на Новый год я заказала маме костюм пчелки.
       Я морщусь. Опять это словечко.
       – Почему пчелки?
       – Ну, не знаю. Пчелка красивая. У нее усики. Там были еще костюмы тигренка и маленькой бабы-яги, но я захотела пчелку. Как вы думаете, мне пойдет этот костюм?
       – Думаю, да.
       Подпрыгивает на манер балерины, представляет себя летающей пчелкой.
       – Наташа, я сказала маме, чтобы она каждый день покупала мне стол.
       – Какой стол?
       Я совсем забыла про нашу игру.
       – Ну, помните? На ужин. Я сказала, что теперь я буду есть на ужин столы.
       – А-а! Ну, конечно! И что сказала мама?
       – Ничего. Она сказала: “Понятно”.

       Вечером с работы приходит мать. В ее руках большой прозрачный пакет: остроконечная шапка, юбка, зеленый парик. Ириша подавляет горестный вздох. Берет пакет. На лице появляется привычная фальшивая радость.
       – Видите, Наташа, я буду маленькой бабой-ягой! Какой красивый костюм...
       – Но ты же хотела пчелку?
       Она смотрит на меня с показной укоризной: да как же я не понимаю, говорит ее взгляд, ведь это так просто. Мама решила, что этот костюм лучше. Все-таки пчелка – это слишком по-детски. Маме лучше знать.
       – До свиданья, Ириша.
       Я еще здесь, но она уже не смотрит на меня. Ведь сегодня был последний день, и он кончился. Я больше не существую в ее жизни.
       – До свиданья. Спасибо вам, – говорит ее мать.
       Последние признаки вежливости соблюдены.
       Я пожимаю плечами.
       – Не за что.




© Наталья Воронцова-Юрьева
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 333 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →