Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Categories:

Анна Каренина. Не божья тварь [2/2]



Начало: Мифы о Карениной + ссылки на следующие ГЛАВКИ

2. У Долли. Унижение и оскорбление Кити на балу

 

«Двойственная природа Анны просвечивает

уже в той роли, которую она играет при первом

появлении в доме брата, когда своим тактом

и женской мудростью восстанавливает в нем мир

и в то же время, как злая обольстительница,

разбивает романтическую любовь молодой девушки».

                                                         Ложь Набокова

 

Эти слова Набокова я достаточно разобрала в своем предисловии. А теперь поговорим о Толстом.

Ощущение лживости, фальши от Карениной прописывается Толстым довольно быстро. Сначала мельком, а в конце романа буквально в лоб.

Вот Долли ждет Анну и раздумывает, принять ее или не принять. Наконец она приходит к выводу, что принять: «Да, наконец, Анна ни в чем не виновата, – думала Долли. – Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе я видела от нее только ласку и дружбу».

И тут же, следом мелькает у нее важная для читателей мысль: «Правда, сколько она могла запомнить свое впечатление в Петербурге у Карениных, ей не нравился самый дом их; что-то было фальшивое во всем складе их семейного быта».

Критики обожают приписывать это фальшивое мужу Анны – дескать, фальшивое в их доме происходило от тягостной жизни с ним, от невозможности быть с ним счастливой. Это неправда. «Фальшивое во всем складе их семейного быта» – это первый авторский ключ к пониманию истинного характера самой Анны. Но для того, чтобы это понять, нужно думать не глазами.

 

Что же такое Анна на самом деле? Из одного только маленького рассуждения Долли можно сразу же сделать единственно верный вывод: Анна вроде бы дружелюбна и ласкова, она вроде бы добра и искренна, но все это фальшиво – она только выглядит искренней, она только прикидывается другом, а на самом же деле она вовсе не друг. И уже тем более ни о каком такте и женской мудрости, выкопанных Набоковым незнамо откуда, тут и речи быть не может, а есть только хитрость, сметливость и изворотливость. Да и то не всегда.

Вот после некоторого внутреннего сопротивления Долли все-таки решается на разговор – и Анна по ее репликам мгновенно улавливает то, что нужно сказать, что Долли хотела бы слышать. Именно это она ей и говорит. И все, в чем она убеждает Долли, есть полная ложь. Она убеждает ее в том, что Стива любит свою жену, что ему стыдно детей, что Долли для него божество, что он раскаивается, что он даже готов убить себя – уж так ему больно и стыдно от своего поступка с гувернанткой, и что это никогда больше не повторится. И всю эту ложь Анна говорит с таким накалом доверительности и искренности, это так легко ей дается, она настолько не мучается своей ложью, что становится понятно: эта способность ко лжи вполне органична для нее.

 И только однажды она чуть было не стала по-настоящему искренней – когда Долли случайно коснулась той единственной темы, которая уже давно по-настоящему интересует саму Анну и к которой она так чрезвычайно приблизилась в этот день при случайной встрече с Вронским:

«– Да, но ты простила бы?

– Не знаю, не могу судить...»

Но она тут же спохватывается – подобное сомнение сейчас совершенно ни к чему, ведь оно может заставить Долли отказаться от прощения! И тогда она с горячностью убеждает Долли: «Нет, могу, могу, могу. Да, я простила бы. Я не была бы тою же, да, но простила бы, и так простила бы, как будто этого не было, совсем не было».

 

*

Итак, примирение супругов состоялось, и на сцене появляется Кити – сестра Долли и, стало быть, родственница Анны, а главное – без пяти минут невеста Вронского (и, разумеется, Анна помнит об этом). А теперь мы посмотрим на механизм обольщения в действии:

«Тотчас после обеда приехала Кити. Она знала Анну Аркадьевну, но очень мало, и ехала теперь к сестре не без страху пред тем, как ее примет эта петербургская светская дама, которую все так хвалили. Но она понравилась Анне Аркадьевне, – это она увидела сейчас. Анна, очевидно, любовалась ее красотою и молодостью, и не успела Кити опомниться, как она уже чувствовала себя не только под ее влиянием, но чувствовала себя влюбленною в нее, как способны влюбляться молодые девушки в замужних и старших дам».

Вот он, этот механизм. Сначала никакой демонстрации собственного превосходства: сначала от Анны идет совершенно иной посыл – посыл как бы искреннего восхищения другим человеком. Это моментально располагает к себе. Именно это и видит Кити в первый момент – она видит, что «она понравилась Анне Аркадьевне», и она видит это «тотчас». Разумеется, такое щедрое признание собственных достоинств – и от кого! от светской львицы! – сразу же подкупает и немедленно вызывает чувство глубокой приязни и горячего желания так же искренне и щедро восхититься в ответ.

Вот и все. Дело сделано. И вот уже Кити чувствовала то, что сама же и придумала благодаря предварительным манипуляциям с собой – «что Анна была совершенно проста и ничего не скрывала, но что в ней был другой какой-то, высший мир недоступных для нее интересов, сложных и поэтических».

Далее мы увидим этот якобы высший мир сложных и поэтических интересов, который, разумеется, все та же фальшивка, однако отметим: Анна умеет виртуозно внушать о себе именно такое представление.

 

Для чего же ей было нужно внушать Кити восхищение собой? Ну, во-первых, восхищение – это приятно. Во-вторых, приятно знать, что ты умеешь внушать восхищение собой, так почему бы не использовать для этого любую возможность? А в-третьих (и это главное), человека, которым восхищаешься, очень трудно заподозрить в подлости – настолько трудно, что сам же и начинаешь его всеми силами оправдывать, уж очень не хочется расставаться с иллюзией. Таким образом, умение внушать к себе чувство восхищения для Анны еще и жизненно важно.

После Кити следуют дети – Анна очаровывает их всех, они липнут к ней и буквально не отходят от нее. И это видят все – и это тоже очень нужно манипулятору.

Существует расхожий миф, что дети плохого человека не полюбят (как будто нельзя обмануть детей!). Именно этот миф используют и составители учебника литературы господа М.Г. Качурин, Д.К. Мотольская: «Особую прелесть Анны безотчетно чувствуют дети – чуткие души, не терпящие лжи».

Таким образом, любовь детей, по мнению редакторов учебника, должна лишний раз утвердить всех в мысли, что Анна добрая искренняя душевная женщина, которая абсолютно не способна на гнусность и которую любят все, и даже дети, потому что ее просто нельзя не любить, и надо быть уж совсем бесчувственным человеком, чтобы не любить такую душевную Анну.

Позже мы вернемся к этой «особой прелести» Анны, которую чувствуют дети, и, с удивлением обнаружив, что любовь детей куда-то внезапно делась, поразмышляем на этот счет.

А пока разговор заходит о балах – кстати, его внезапно заводит сама Анна. Кити радуется предстоящим удовольствиям и говорит, что на одном из балов будет очень и очень весело. «Так теперь когда же бал?» – спрашивает Анна. «На будущей неделе», – отвечает Кити.

Анна не случайно сама заводит разговор о бале, ей это очень важно, потому что бал – прекрасная возможность «невинно» обольстить Вронского, прилюдно отбив его у Кити, что, безусловно, пощекочет самолюбие и заставит всю Москву еще долго говорить о победах Анны.

И сейчас, глядя на Кити и сделав все, чтобы внушить этой девочке самые сердечные чувства к себе, она прекрасно знает, что на том балу, о котором Кити так доверчиво и весело говорит, она спокойно и холодно нанесет ей глубокую душевную рану.

А чтобы никто не догадался о ее истинных намерениях, она всячески демонстрирует свою скуку в отношении балов и даже саму никчемность для нее этих балов. А попутно мило краснеет в ответ на бесхитростный комплимент, как бы и не ожидая его услышать и как бы уверяя Кити в обратном. Однако Кити – простодушная доверчивая искренняя девочка – не дура. И она все-таки замечает, что Анна знала, что именно Кити скажет дальше («Кити заметила, что Анна знала, какой последует ответ»), и стало быть, это не могло явиться для Анны такой уж неожиданностью, как она хочет это показать…

 

Но спектакль продолжается. «Я очень рада буду, если вы поедете», – доверчиво продолжает Кити. «По крайней мере, если придется ехать, я буду утешаться мыслью, что это сделает вам удовольствие...» – отвечает Анна, в глубине души наслаждаясь той нехорошей двусмысленностью, которую уже приготовила она своей жертве, этой глупенькой Кити, и о которой та и не догадывается сейчас.

И чтобы получить это удовольствие сполна, она продолжает, забавляясь доверчивостью жертвы: «А я знаю, отчего вы зовете меня на бал. Вы ждете много от этого бала, и вам хочется, чтобы все тут были, все принимали участие». Кити открыто соглашается, что да, мол, жду многого. И Анна с тайным наслаждением продолжает вонзаться в еще ничего не подозревающую Кити:

«– Я знаю кое-что. Стива мне говорил, и поздравляю вас, он мне очень нравится, – продолжала Анна, – я встретила Вронского на железной дороге.

– Ах, он был там? – опросила Кити покраснев. – Что же Стива сказал вам?

– Стива мне все разболтал. И я очень была бы рада».

 

Кити и не догадывается, что все эти поздравления, все эти «очень была бы рада» не более чем хихиканье над ней.

 

Далее Анна пересказывает ей отзыв матери Вронского, и этот отзыв имеет для самой Анны, для ее планов очень большое значение, потому что из этого отзыва видно, что Вронский – «это рыцарь».

«– Что ж мать рассказывала вам?

– Ах, много! И я знаю, что он ее любимец, но все-таки видно, что это рыцарь... Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать все состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину из воды. Словом, герой, – сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про эти двести рублей, которые он дал на станции.

Но она не рассказала про эти двести рублей. Почему-то ей неприятно было вспоминать об этом. Она чувствовала, что в этом было что-то касающееся до нее и такое, чего не должно было быть».

 

Данный отрывок еще раз доказывает, что те 200 рублей, что Вронский отдал вдове погибшего, вовсе не являлись никаким его «подарком» для Анны (надо быть удивительным пошляком, чтобы придумать такое), а что этот поступок находится в давнем ряду точно таких же поступков Вронского и был совершен вне всякой зависимости от Анны. И что этот его поступок был даже и неприятен Карениной (скорее всего, это связано с ее предчувствием точно такой же собственной смерти под вагоном).

 

*

Вечером примирившиеся супруги и все остальные собрались за чаем. Было уже половина десятого. И тут произошло небольшое событие – вроде бы самое простое, но которое почему-то всем показалось странным: вдруг раздался звонок и вошел Вронский.

«Анна, взглянув вниз, узнала тотчас же Вронского, и странное чувство удовольствия и вместе страха чего-то вдруг шевельнулось у нее в сердце».

Вронский как будто зашел на минуту и как будто по делу с Степану Аркадьичу, но… «он поднял глаза, увидал ее, и в выражении его лица сделалось что-то пристыженное и испуганное».

Отметим: удовольствие и страх – у Анны, пристыженность и страх – у Вронского. То, что Вронскому было стыдно (он ведь ухаживал за Кити, а пришел-то к другой – и прямо на глазах у Кити), Анне было в удовольствие. А страх – это был страх азарта и страх возможной расплаты за него.

 

На все уговоры Стивы войти Вронский категорически отказался и очень быстро ушел. А Кити покраснела – она была уверена, что Вронский пришел из-за нее...

 

*

День бала настал. Кити выглядит прелестно! Она возбуждена, она вся в предвкушении и праздничном волнении – она уверена, что на этом балу Вронский сделает ей предложение!..

Войдя в залу, она сразу же обнаруживает некий кружок, собравшийся вокруг Анны – и если Кити выглядит прелестно, то Анна выглядит ослепительно! Она в черном, до великолепия простом, сильно декольтированном платье. И платье, и прическа ее сделаны так, чтобы быть незаметными, чтобы не перебивать, а подчеркивать красоту Анны – «это была только рамка», говорит Толстой (сильно декольтированная рамка), «и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная». Нет, она явно не скучала на балах, как она пыталась внушить это Кити!

Там же, на балу, и Вронский. И, увидев его, Кити вдруг понимает, что вот уже несколько дней он не заходил к Щербацким… Не лишенная наблюдательности, она понимает и то, что Вронский на этом балу как будто… как будто не совсем тот Вронский, к которому она привыкла. Да и с Анной творится что-то не то… Кити начинает предчувствовать что-то нехорошее.

Она подходит к Анне, и та «с нежною улыбкой покровительства» одобряет ее туалет и красоту. С нежной улыбкой покровительства! При этом прекрасно понимая, зачем она пришла на этот бал и что она сейчас сделает с Кити. (Манипулятор, задумав подлость в ваш адрес, всегда становится с вами чрезвычайно нежен.)

Подходит и Вронский. Он кланяется Анне, но она… как бы не замечает этого и быстро уходит танцевать с другим. Но Кити мгновенно чувствует, «что Анна умышленно не ответила на поклон Вронского».

И вот Анна танцует с другим, они же стоят и смотрят на нее. Кити ждет, когда Вронский, как обычно, пригласит ее на вальс, однако время идет, а он не приглашает. Она удивленно посмотрела на него – «он покраснел и поспешно пригласил вальсировать, но только что он обнял ее тонкую талию и сделал первый шаг, как вдруг музыка остановилась». Но музыка еще звучит в душе Кити, она с любовью смотрит на Вронского – и он… не отвечает на ее взгляд! (И еще долго потом «этот взгляд, полный любви, которым она тогда взглянула на него и на который он не ответил ей, мучительным стыдом резал ее сердце».)

На мазурку он ее также не приглашает. Но Кити – внимательной умной Кити! – так не хочется думать о плохом (да это и не в ее натуре, она всего лишь внимательна, но не подозрительна), да собственно и никаких серьезных причин для этого вроде бы и нет, так, одни мелочи, да и вообще она уверена: он обязательно ее пригласит! И больше того: что-то снова подсказывает ей, что во время мазурки он обязательно сделает ей предложение!.. И она отказывает в мазурке аж пятерым.

Атмосфера праздника увлекает ее, она весела и возбуждена. Анна давно потеряна ею из виду, как вдруг в одном из танцев она снова видит ее – танцующей с Вронским. И поначалу этот факт не вызывает в Кити никаких подозрений, она только отмечает в Анне возбуждение от успеха и что она буквально пьяна этим успехом – буквально пьяна! И все-таки, думает Кити, что-то здесь не так. Уж слишком возбуждена Анна, уж как-то чересчур.

Она видит танцующего с Анной Вронского; она видит, как «каждый раз, как он говорил с Анной, в глазах ее вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала ее румяные губы». Посмотрев же на Вронского, Кити и вовсе приходит в полный ужас – «он теперь каждый раз, как обращался к ней, немного сгибал голову, как бы желая пасть пред ней, и во взгляде его было одно выражение покорности и страха».

И тут страшная догадка обжигает ее… Свет померк для Кити, она чувствует себя крайне подавленно и только из воспитанности продолжает улыбаться кому-то.

Наступает время мазурки, и все уже понявшая Кити в довершение ко всему приходит в отчаянье. Мало того что Вронский танцует мазурку с Анной, так еще она сама отказала всем, и теперь вряд ли кто-нибудь ее пригласит. Унижение и стыд переполняют ее. Все видели, как Вронский ухаживал за ней. И теперь все видят, как он с легкостью забыл о ней ради блистательной Анны.

А тут и подруга, графина Нордстон, заботливо подливает масла в огонь: «Он при мне звал ее на мазурку, – сказала Нордстон, зная, что Кити поймет, кто он и она. – Она сказала: разве вы не танцуете с княжной Щербацкой?»

Таким образом, Анне оказалось мало того факта, что он ее пригласил, ей потребовалось еще и непременное словесное подтверждение Вронского ее превосходства над Кити – что он помнит о Кити, но что он сознательно променял ее на великолепную Анну.

И вот Кити горестно смотрит на забывшего ее Вронского и снова и снова видит на его лице «то поразившее ее выражение потерянности и покорности, похожее на выражение умной собаки, когда она виновата».

Она смотрит и на Анну – и Анна прелестна, но… «но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести», отмечает Кити (отметим же и мы вместе с ней).

Горе так придавило Кити, что даже изменило ее лицо, да так, что Вронский, встретившись с ней, не сразу ее узнал. Разумеется, он все понял. Однако переживания Кити оставили его… равнодушным.

Разумеется, эту перемену в Кити видит и Анна. И что же она делает дальше? А дальше она выходит в круг для исполнения танцевальной фигуры и дружески – очень, очень дружески! – зовет Кити туда же. И Кити – подавленная, раздавленная всем этим унижением – в этот круг выходит как завороженная. Выходит – испуганно глядя на Анну… «Анна, прищурившись, смотрела на нее и улыбнулась, пожав ей руку. Но заметив, что лицо Кити только выражением отчаяния и удивления ответило на ее улыбку, она отвернулась от нее и весело заговорила с другою дамой».

Вот вам и всё. Смотрела прищурившись – будучи как бы настороже, как бы оценивая ситуацию, как бы внимательно и быстро просчитывая, чего ждать от Кити. Однако, увидев, что Кити вовсе не намерена и даже просто не в состоянии поддерживать этот неуместный и фальшивый тон дружбы, что вместо этого Кити отвечает ей выражением вполне уместного удивления (да и то правда, разве так ведет себя друг?), и понимая, что из-за этого может выйти для нее неприятность, Анна бросает Кити – спокойно отворачивается и заговаривает с другими.

«"Да, что-то чуждое, бесовское и прелестное есть в ней", – снова отмечает Кити.


Итак, практически в самом начале романа незамедлительно следуют две откровенные, не оставляющие сомнений характеристики Анны: ужасное и жестокое, чуждое и бесовское – вот что дважды отмечает в ней Кити, персонаж, доверие к высокодуховным качествам которого усиленно подчеркивается Толстым.

 



Продолжение: 3. После бала. Возвращение в Петербург

©Наталья Воронцова-Юрьева
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments