Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Category:

Анна Каренина. Не божья тварь [3]



Начало: Мифы о Карениной + ссылки на следующие ГЛАВКИ

3. После бала. Возвращение в Петербург

 

«В знаменитой сцене, когда Каренин встречает ее

на петербургском вокзале, она вдруг замечает,

как торчат у него уши. Раньше она никогда не обращала

на них внимания, потому что никогда не оглядывала

его критически, он был неотъемлемой частью той жизни,

которую она безоговорочно принимала. Теперь все

изменилось. Ее страсть к Вронскому — поток белого

света, в котором ее прежний мир видится ей мертвым

пейзажем на вымершей планете».

                                                        Ложь Набокова

 

Похоже, только Набокову могло прийти в голову возвести такую простую вещь, как оттопыренные уши мужа, в ранг мертвого пейзажа на вымершей планете. Да и вообще занятно было узнать, что любовь Вронского наконец-то открыла Анне глаза на уши! И это после девяти лет брака. Разумеется, настоящей причиной этого ее внезапного отвращения к ушам было совсем другое, но мы еще к этому вернемся, а пока вернемся в канву событий.

 

*

На следующее утро после бала планы Анны внезапно меняются. Вместо того чтобы погостить у Долли еще день, как и намеревалась, она собирает вещи – она хочет уехать сегодня же. И это совершенно понятно. Во-первых, Кити. Хотя ее сестра Долли и довольна в глубине души, что брака с Вронским не будет (ей никогда не нравился этот военный), но все-таки отношения могут стать натянутыми – Анна сразу поняла прямую и бескомпромиссную натуру Кити. Во-вторых, Вронский. После такой блестящей победы над ним лучше всего исчезнуть, ибо продолжение не планируется. Он больше ни для чего Анне не нужен. Она совершенно в него не влюблена. А своих тайных и пока еще зыбких планов насчет любовника она пока еще и сама побаивается. Да и вообще ей больше никто здесь не нужен.

Кстати. Помните, как в день ее приезда дети Долли не могли отлипнуть от Анны? Они были буквально очарованы ею – точно так же, как все, и Кити в том числе. Дети чувствовали любовь к этой красивой тете и всячески стремились эту любовь выразить. Однако теперь, в день отъезда, их любовь к ней куда-то исчезает и им становится совершенно все равно, что она уезжает… Почему так произошло? Потому что эти дети самой Анне больше ни для чего не нужны –механизм обольщения выключен.

 

Но зато включен другой механизм – самооправдания. И он тоже доведен Анной до совершенства. Тут вам и «решительное признание», и очаровательная краска до ушей, и покаяние в «невольном» грехе, и милое произношение некоторых ключевых слов, и «искреннее» сожаление». И вот как все это выглядит:

 

«– … Ты знаешь, отчего я еду нынче, а не завтра? Это признание, которое меня давило, я хочу тебе его сделать, – сказала Анна, решительно откидываясь на кресле и глядя прямо в глаза Долли.

И, к удивлению своему, Долли увидала, что Анна покраснела до ушей, до вьющихся черных колец волос на шее.

– Да, – продолжала Анна. – Ты знаешь, отчего Кити не приехала обедать? Она ревнует ко мне. Я испортила... я была причиной того, что бал этот был для нее мученьем, а не радостью. Но, право, право, я не виновата, или виновата немножко, – сказала она, тонким голосом протянув слово "немножко".

<…>

– Да, Стива мне говорил, что ты с ним танцевала мазурку и что он...

– Ты не можешь себе представить, как это смешно вышло. Я только думала сватать, и вдруг совсем другое. Может быть, я против воли...

Она покраснела и остановилась.

– О, они это сейчас чувствуют! – сказала Долли.

– Но я была бы в отчаянии, если бы тут было что-нибудь серьезное с его стороны, – перебила ее Анна. – И я уверена, что это все забудется и Кити перестанет меня ненавидеть».

 

Ну вот видите! Оказывается, она чувствует себя такой виноватой перед Кити. Оказывается, она, сойдясь на балу с Вронским, имела самые благородные намерения – она думала сватать! Но что же делать, если Вронский потерял из-за нее голову?!

Кстати, о сватовстве. Это слишком надуманный предлог. Слишком. Во-первых, никто не просил (а без спросу такие вещи не делают). Во-вторых, все и так были уверены, что дело идет к свадьбе – зачем же сватать там, где уже и без того всё готово? И в-третьих, Анна чересчур постороннее лицо, чтобы заниматься сватовством.

Но Долли, ни разу в жизни никого не соблазнившая и даже не имеющая об этом представления, все эти слова принимает за чистую монету. Ведь Анна так искренна, она так дружески пришла ей на помощь, она так глубоко переживает за Кити – ну разве можно подозревать Анну в непорядочности? Да конечно нельзя!

 

И только одна Кити подозревает. Она не пришла на обед. Она не пришла проститься с Анной. Она точно знает: во всем виновата Анна. И только одна Анна знает, что Кити – догадалась об этом. И более того – что отныне Кити знает о ней правду, что она раскусила ее. Именно этого Анна никогда ей не простит. И она еще накажет ее за это…

 

*

Она возвращается в Петербург. Поезд трогается. «Слава богу, завтра увижу Сережу и Алексея Александровича, и пойдет моя жизнь, хорошая и привычная, по-старому».

Отметим: Анна сама признает, что с мужем у нее хорошая жизнь. Совсем не такая, какою она будет ее выставлять позже.

И тут ей становится стыдно. И это чувство настолько ей не нравится, что она даже оскорблена возникшим вдруг стыдом. Откуда же он взялся? «Она перебрала все свои московские воспоминания. Все были хорошие, приятные. Вспомнила бал, вспомнила Вронского и его влюбленное покорное лицо, вспомнила все свои отношения с ним: ничего не было стыдного».

Отметим: покорность Вронского вот уже во второй раз возникает в романе и возникнет еще не раз.

 

Итак, ничего стыдного в воспоминаниях об отношениях с Вронским Анной усиленно не обнаружено. А между тем внутренний голос (похоже, что это была совесть) упрямо говорит ей, что именно в этом месте ей и должно быть стыдно. Однако ее разум – в отличие от совести – ничего стыдного по-прежнему не находит.

Занятное наблюдение. Видит ли Анна правду, отчего ей стыдно? А вам было бы стыдно, если бы вы поступили с кем-то так же, как она с Кити? Ну так, в глубине души, на минуточку, понимали бы вы, что это грязный поступок, настолько грязный, что подобное не прощают, как скажет позже Долли? Затрудняетесь с ответом? Тогда поставьте себя на место Кити, и истина вам сразу будет ясна.

Так что Анна прекрасно понимает, за что ей должно быть стыдно. Вот только не хочет понимать. А потому убежденно лжет самой себе, что для стыда у нее нет никаких оснований.

 

Подъехали к станции, она вышла; была ночь, метель, даже буря, и тут к ней подходит… Вронский. Он поехал за ней! И опять она видит в нем «то выражение почтительного восхищения, которое так подействовало на нее вчера», и от этого его выражения ее охватывает «чувство радостной гордости». Вот до какой степени она может кружить головы людям – ну как тут не погордиться собой.

Итак, точки расставлены, и сейчас мы проведем небольшой лингвистический анализ. С его стороны – «почтительное восхищение», которое логически можно расчленить на две составные, и смысл сказанного не изменится: он испытывает почтительность и восхищение одновременно. С ее же стороны – «радостная гордость». А «радостная гордость» – это исключительно восторг от себя, и расчленить это выражение невозможно, ибо тогда взятая отдельно «радость» предполагала бы удовольствие видеть Вронского, но при этом оставшаяся в одиночестве «гордость» никак бы с «радостью» логически не монтировалась.

Вообще отношение Вронского к Анне, как я уже отмечала, постоянно характеризуется в романе одним ключевым выражением: покорность. Именно это чрезвычайно привлекает Анну как обещание полной власти над ним. «Почтительное восхищение» – из этой же серии, грань покорности.

 

Встреча кончается тем, что Вронский признается ей в любви, она умоляет его замолчать и уходит в вагон. Она засыпает в прекрасном настроении. Ее сон крепок и спокоен – в отличие от Вронского, который не спит всю ночь. Показательный штрих…

 

*

Утром, проснувшись, она вся в привычных хлопотах – о доме, муже и сыне. Ни одной мысли о Вронском нет, как будто и его самого, и даже романтической ночной встречи с ним никогда не было. В ее душе покой и предвкушение дома.

Поезд останавливается, она видит встречающего ее мужа, и вдруг… его уши вызывают в ней странное отвращение. Внезапно поплохевшие уши Алексея Александровича еще не раз появятся на страницах романа – и всегда в тот момент, когда Анне понадобиться искусственно вызвать в себе неприязнь к мужу, неприязнь совершенно им не заслуженную, в связи с чем еще более сильную.

Встретивший ее муж все тот же – спокойный умный достойный порядочный человек. Но вот загвоздка: «Какое-то неприятное чувство щемило ей сердце, когда она встретила его упорный и усталый взгляд, как будто она ожидала увидеть его другим».

А следом возникает и еще одно чувство: «В особенности поразило ее чувство недовольства собой, которое она испытала при встрече с ним. Чувство то было давнишнее, знакомое чувство, похожее на состояние притворства, которое она испытывала в отношениях к мужу; но прежде она не замечала этого чувства, теперь она ясно и больно сознала его».

Итак, сначала недолгое чувство стыда за свое поведение, потом нечестная попытка увидеть мужа в неприятном свете и в связи с этой нечестной попыткой чувство недовольства собой. Вот только недовольство собой очень похоже на состояние притворства, в котором она сама же и пребывает в отношении к мужу.

 

Каким же образом недовольство собой (при этом Толстой подчеркивает: давнее недовольство!) могло оказаться похожим на состояние притворства? Ведь, казалось бы, такое честное чувство, говорящее о том, что Анна прекрасно дает себе отчет в том, что уже давно позволяет себе какие-то нехорошие поступки. Но дело в том, что каждый раз она быстро находит себе оправдание, постоянно перекладывая свою вину то на других, то просто на обстоятельства. И недовольство собой тут же становится притворством – дешевым покаянием, которое дает ей право на новый грех.

Но подумать только! Девять лет постоянного притворства… А ей не в тягость. Именно не в тягость, потому что еще только что, утром, после бала и ночной встречи с Вронским, она думала о доме и муже со всей приятностью! До чего лживая женщина, уму не постижимо.

 

Дома ее встречает сын – и он тоже разочаровывает ее. Она находит его хуже, неинтереснее, чем ей хотелось бы… Приехавшая графиня Лидия Ивановна, давний и преданный друг ее мужа с «прекрасными задумчивыми черными глазами», которая еще неделю назад нравилась Анне, отныне тоже разонравилась ей, а идея христианства, которой так увлечена Лидия Ивановна, и вовсе вдруг стала раздражать Анну…

Прослеживаете цепочку? Понятно теперь, откуда уши растут? Покорность Вронского, не любовь, а именно покорность, обещающая ей безраздельную власть над ним, – вот что начинает пока еще медленно, но неудержимо притягивать ее, возбуждая гордыню и порождая несправедливое недовольство в отношении и мужа, и сына, и вообще всего, что составляло ее жизнь.

 

Однако день протекает в привычных делах и заботах, а Вронский… А Вронский совершенно выпал из ее головы! Она и не вспоминает о нем – ни о бале, ни о внезапной встрече с ним у вагона, ни о его признании. Вронский выполнил свою задачу – он приковал к ней всеобщее внимание и заставил всех говорить о ней, о ее блестящей победе над ним. И он больше ни за чем ей не нужен.

И только в четвертом часу дня – и это время не случайно! – она вспоминает бал и Вронского – и вспоминает с недоумением. «Что же было? Ничего» – рассуждает она.

Почему же она вспомнила-таки о ненужном ей больше Вронском и почему именно в это время? Очень просто. Потому что скоро с работы должен вернуться муж, и к этому времени она должна решить: говорить ему про бал или не говорить? Дойдут до него слухи (и в каком виде) или не дойдут? Будут у нее неприятности или не будут? Да и сам Вронский – он оказался слишком настойчивым, мало ли на что он способен… Так говорить мужу или не говорить?..

 

 Собственно, уже сами рассуждения на эту тему подсказывают правильный ответ: если сомневаешься, значит, сказать обязательно нужно. И Анна прекрасно это понимает. Но сказать означает пресечь, лишить себя будущего удовольствия. Не лучше ли придумать какое-нибудь вранье и смешать его с правдой?

И тут она очень кстати вспоминает, что однажды при точно таких же обстоятельствах она уже как-то говорила мужу, что за ней ухаживал некий молодой человек. Но сказать это она постаралась так, чтобы ее поведение при этом выглядело вполне невинным. И ей это вполне удалось, и тогда муж уверил ее, что она ни в чем не виновата, поскольку, «живя в свете, всякая женщина может подвергнуться этому, но что он доверяется вполне ее такту и никогда не позволит себе унизить ее и себя до ревности».

Вот и удобный предлог, чтобы не говорить! Ведь муж сам уверил ее когда-то, что такое может случиться с каждой порядочной женщиной и не по ее вине.

 

Как же удобно, что на свете есть люди, которые тебе доверяют – в нужный момент манипулятор сумеет переложить на них ответственность за собственную вину. Вот спросит муж: да как же так, почему же ты мне ничего не сказала, почему не предупредила, почему поставила меня в такое трудное положение? А она ему в ответ с чувством незамаранного достоинства: так ты сам виноват, ты же сам сказал мне, что доверяешь и что могу подвергнуться, вот я и подверглась невинно!

 

"Стало быть, незачем говорить? Да, слава богу, и нечего говорить", – сказала она себе.

 

*

Итак, весь день она проводит дома, и дома, напоминаю, ей очень хорошо. Никакой тоски по Вронскому, никаких воспоминаний о нем. Вронский, рассудила она, это обычный светский инцидент, «один из обычных ничтожных случаев светской жизни».

Ей легко и спокойно. Она с удовольствием ждет мужа домой. Он приезжает. Она горячо встречает его. Он спрашивает, что говорят в Москве о его новом законоположении, которое он провел. Эта тема очень его интересует, и он просил жену разузнать об этом. Но оказывается, что Анна напрочь забыла о его просьбе… Но, разумеется, он прощает ей эту маленькую оплошность. И вообще она очень мила с мужем, она находит его хорошим, правдивым, добрым человеком: «Все-таки он хороший человек, правдивый, добрый и замечательный в своей сфере, – говорила себе Анна, вернувшись к себе, как будто защищая его пред кем-то, кто обвинял его и говорил, что его нельзя любить. – Но что это уши у него так странно выдаются! Или он обстригся?»

 

Перед кем же она его защищала? Кто мог обвинять его? Кто мог сказать, что его нельзя любить? Да она сама и обвиняла. Зачем она это делала? Да совесть нечиста. Но заметим главное: хороший, правдивый, добрый… Это правда. Алексей Александрович именно таков. И он за это еще поплатится.

 

 

Продолжение: 4. Встреча у княгини Бетси / 5. Объяснение с мужем

 

 

©Наталья Воронцова-Юрьева

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 43 comments