Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Category:

Анна Каренина. Не божья тварь [6]



Начало: Мифы о Карениной + ссылки на следующие ГЛАВКИ

6. Свершилось!..

 

«Союз Анны и Вронского основан

лишь на физической любви и потому обречен».

                                                Ложь Набокова

 

Вот уж совсем не поэтому. Их союз был обречен по трем причинам: 1) потому что покорность Вронского имела границы, а это совсем не устраивало Анну, 2) потому что Вронскому со временем все больше открывались ее чудовищные неискренность и пустота, 3) потому что жизнь с наркоманом – это ад, а Каренина к концу романа предстает законченной морфинисткой, чего Набоков так и не удосужился заметить.

 

Но поговорим физической любви. Честно сказать, первая интимная сцена между любовниками меня потрясла.

«То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, – это желание было удовлетворено».

Ну, с Вронским все ясно. Отметим здесь то, что касается Анны: половой акт с Вронским был для Анны мечтою счастья, при этом обворожительною мечтой. Разумеется, мечтою ужасною – нельзя же соглашаться сразу. И разумеется, невозможною – из той же серии. Однако счастье и обворожительность, смакуемые в мечтах и интригах целый год, наконец перевесили невозможность и ужас. Вронский в очередной раз предлагает – и Анна соглашается. Они едут к Вронскому, и там, трепеща и предвкушая, она позволяет себя раздеть, а потом и уложить на диван.

 

А теперь проведем следственный эксперимент. Положим, вы замужем, но вдруг вы влюбились. В другого. Вас одолела страсть. Допустим, вам совершенно не жалко мужа. И, допустим, совесть вас тоже совершенно не мучает – ведь это любовь, говорите вы, разве я должна стыдиться этого высокого чувства и разве я должна отказываться от него ради какой-то там унылой супружеской верности? Вас неудержимо влечет к вашему возлюбленному. Ваше чувство взаимно – и вы оба мечтаете о близости. И вот наконец порыв страсти кидает вас в постель. Вот он, предел ваших мечтаний, высшее счастье, которого вы так страстно желали все это время. Вы оба задыхаетесь от восторга. Вы смотрите друг на друга пылающими глазами, покрываете друг друга пылающими поцелуями, и вот вы уже оба предаетесь пылающим восторгам любви. Последние конвульсии блаженства – и вот вы уже… Минуточку. А что же, собственно, дальше? Обнимаете партнера ослабевшей от счастья рукой? Шепчете ему на ушко милые глупости? Смотрите на него томными и тем не менее сияющими глазами? Лежите без сил и легкая улыбка, как волшебная искра, блуждает по вашим губам? Или в вас немедленно шевелится раскаянье и тут же, спустя буквально секунду после оргазма, просыпаются совесть и стыд? И, не успев остыть от плотских утех, вы с рыданиями бросаетесь на пол и рвете на себе волосы?

Может такое быть? Честно говоря, мне крайне трудно поверить, что вы, здравый человек, способны на такое странное поведение. В конце концов, даже если совесть и преследует вас каждые десять секунд, то все равно это не в природе человека – не успев продышаться наслажденьем, в ту же секунду переключиться на раскаянье, да еще озвучив ее на полную громкость! В конце концов, против физиологии не попрешь, а она сейчас требует расслабления: невозможно испытывать муки совести и оргазм одновременно. И, в конце концов, ваш партнер ни в чем не виноват. В конце концов, вы сами поехали к нему и вам же самой только что, секунду назад, были так приятны его прикосновенья. Так стоит ли портить другому человеку настроение в такие особенные мгновенья? В конце концов, несколько минут совесть может и потерпеть. Да и вообще в эти несколько минут после оргазма совесть должна пребывать в естественной отключке.

Конечно. Именно так вы себе и скажете. Если, конечно, вы не манипулятор и своим поведением не преследуете совсем иную цель, – о которой ваш любимый даже и понятия не имеет…

 

А теперь посмотрим, что в подобной ситуации происходит у Вронского с Анной. А происходит что-то странное. Не успела на Вронском высохнуть даже первая капля пота удовлетворенного желания, как Анна – вместо того чтобы хотя бы по-человечески улыбнуться ему (а уж потом рыдать и страдать) – немедленно устраивает ему дикую – дичайшую! – сцену с мучительными стенаньями про стыд и позор.

Такое впечатление, что она как будто нарочно ждала этого момента, чтобы напрочь изгадить всю радость Вронского от того, что вот уже год составляло «одно желание его жизни»: она рыдает, ее голова опущена, она сидит согнувшись, и весь ее вид ужасен настолько, что Вронский стоит над ней – бледный, «с дрожащею нижнею челюстью», и умоляет ее «успокоиться, сам не зная, в чем и чем». И чем больше он ее уговаривает и трясется над ней, тем больше она угнетается и наконец прямо-таки падает с дивана на пол к его ногам. И весь ее вид при этом говорит Вронскому, как ей отвратительно даже само воспоминание об этом половом акте и какою преступной и униженной в связи с ним она себя чувствует.

И Вронский – честный неискушенный Вронский – глядя на все эти фантасмагорические страдания, начинает в ответ чувствовать себя буквально убийцей. «И с озлоблением, как будто со страстью, бросается убийца на это тело, и тащит, и режет его; так и он покрывал поцелуями ее лицо и плечи».

И она целует его в ответ, как своего сообщника, а потом прячет лицо. А потом, как бы с трудом пересилив стыд, она встает:

«– Все кончено, – сказала она. – У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это.

– Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь. За минуту этого счастья...

– Какое счастье! – с отвращением и ужасом сказала она…»

 

Зачем же ей понадобилось так изгадить Вронскому самые сладкие (самые естественно сладкие, сказала бы я) первые минуты радости? Ну, во-первых, чтобы изгадить. У Анны вообще такая манера – как можно быстрей испортить другому удовольствие. Но главное – тем самым лишить Вронского ощущения победы, ведь согласие женщины на секс всегда рассматривалось мужчинами как победа над ней, а разве может Анна позволить кому-то считать себя победителем в отношении нее?

Во-вторых, наглядно продемонстрировать Вронскому, что она совсем не та женщина, которой легко дается секс с любовником и к которой в связи с этим можно неуважительно относиться. Потому что в то время секс на стороне автоматически лишал женщину уважения к ней (и долгое сопротивление не являлось смягчающим обстоятельством), и прежде всего в глазах самого же любовника. Поэтому столь бурная страдальческая реакция Анны должна была убедить Вронского, что их совокупление не только не должно лишить ее уважения в его глазах, но даже и прибавить к ней уважения.

Ну, и в-третьих, и это самое главное, накрепко внушить Вронскому чувство вины и чувство ответственности. Она нарочно сразу же после полового акта как можно больней ударила Вронского изощренным психологическим приемом, чтобы отныне каждый раз, ложась к ней в постель, он помнил о причиненной ей этим нравственной боли, и чтобы эта боль теперь каждый раз была ему сигналом к чувству вины – ведь это же он виноват в том, что Анна из-за любви к нему вынуждена была пойти на такое унижение, стыд и позор, как половой акт с любовником. «У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это» – вот он, кодовый ключ к управлению Вронским. Ты меня приручил? Приручил. Ну вот и неси теперь за меня ответственность! Удобная позиция.

 

*

Она уезжает. Она приезжает домой. В ее душе смешаны три чувства – «стыда, радости и ужаса пред этим вступлением в новую жизнь». Но что-то прибавилось к этим чувствам. Что? Она не знает. (Замечу в скобках: знает. Просто не хочет знать.)

Вот уже несколько дней, думая над происшедшим и пытаясь понять, что же она все-таки сделала на самом деле и как это повлияет теперь на всю ее жизнь, ее мысли начинают путаться, как будто разум нарочно уводит ее от ответа.

А действительно, что же она сделала на самом деле? Косвенный ответ дает сам Толстой (курсив мой): да, сама она не в силах прояснить свои мысли на этот счет, но зато во сне…

«Зато во сне, когда она не имела власти над своими мыслями, ее положение представлялось ей во всей безобразной наготе своей. Одно сновиденье почти каждую ночь посещало ее. Ей снилось, что оба вместе были ее мужья, что оба расточали ей свои ласки. Алексей Александрович плакал, целуя ее руки, и говорил: как хорошо теперь! И Алексей Вронский был тут же, и он был также ее муж. И она, удивляясь тому, что прежде ей казалось это невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы».

 

О чем же идет здесь речь? Да о том самом – о тайном желании Анны секса втроем. Это во-первых. И в принципе лично я ничего не имею против, ибо каждому, как говорится, свое. Во-вторых, это еще одно подтверждение того, что муж в сексуальном плане не был ей противен, даже наоборот – он является абсолютно равноправным участником ее эротических фантазий.

И только одно обстоятельство кажется мне здесь чрезвычайно странным – что эта эротическая фантазия посетила Анну буквально сразу же после того, как наконец-то сбылась ее мечта принадлежать любимому Вронскому. Уж слишком рано – неприлично рано! – ей стало мечтаться об иных сексуальных утехах. Она еще и с Вронским-то толком не была, их половой акт случился всего лишь впервые, а ей уже хочется групповых забав. Да так неудержимо хочется, что сон об этом начинает посещать ее почти каждую ночь!

Разврат – вот что прельщает ее. А секс втроем в то время, безусловно, считался развратом. Как и секс с любовником. Да, собственно, и секс с Вронским тоже был для нее не столько любовными отношениями, сколько развратом, одним из его видов, после которого ей тут же захотелось попробовать новый вид. Потому что, переспав с Вронским, она уже достигла своей цели – ощутила прелесть разврата, прелесть запрещенного удовольствия, и теперь Вронский – как способ достижения разврата – для нее пройденный этап. Вот вам и разгадка этих снов Анны.

С развратом, в отличие от любви, всегда так. Каждое повторение становится все скучней и скучней. «Чем бы еще пощекотать нервы?» – вот единственный вопрос, который мучает несчастных развратников. Еще одно удовольствие состоит в том, чтобы втянуть в это дело других. Во-первых, чужое участие оправдывает их собственную склонность к разврату. А во-вторых, расширяет возможности.

Но беда Анны в том, что желающих поучаствовать в этом разврате нет. Ни мужу, ни Вронскому подобная мысль даже и в голову не приходит. Ну, положим, с Вронским она бы справилась. Она уверена: она сумеет заставить его исполнять все ее прихоти. Но вот муж…

И мысль о муже застревает в ее голове.

 

Понимает ли сама Анна, чем на самом деле одержима ее душа? Понимает. Ведь, просыпаясь и каждый раз вспоминая свой сон, она прекрасно дает себе отчет в том, что этот сон – отражение ее настоящих мыслей, тех самых, которые она не в силах в себе определить и понимание которых она то и дело откладывает на потом. Почему? Потому что ей страшно. Ее настоящие мысли, воплощаемые в этом сне, кажутся ей кошмаром. Опасным и… неудержимо притягивающим ее.

 

Продолжение: 7. На даче. Беременность.

 

 

©Наталья Воронцова-Юрьева

 

 

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments