Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Categories:

Анна Каренина. Не божья тварь [17]



Проверьте себя по списку (внизу): на какой главке вы остановились.

17. Возвращение зла. Дело о встрече с Вронским

 

«В иные минуты он [Каренин] способен на добрые

порывы, на широкий жест, но быстро забывает об этом

и ради них не может поступиться своей карьерой».

                                                    Ложь Набокова

 

Во-первых, поступиться своей карьерой от него никто и не требовал. Во-вторых, благодаря Анне – благодаря откровенно наглым встречам с любовникам – Алексей Александрович был выставлен на всеобщее посмешище, в связи с чем так и так потерял карьеру. Но, как человек, который никогда не служил ради карьеры, а всегда стремился использовать свой служебный рост во благо России, он этого и не заметил.

А вот добрые порывы, на которые он способен, составляют весь роман, а не «иные минуты», как бесстыдно солгал профессор Набоков.

 

*

С момента болезни Анны прошло два месяца. За это время Алексей Александрович понял, что все произошедшее было ошибкой… Раскаянье жены было недолгим. Он это видел по ее возобновившейся непонятной ненависти к нему. Однако его прощение и жены и Вронского было настоящим и осталось в нем, принеся ему полное утоление страданий и душевный покой.

«Он вдруг почувствовал, что то самое, что было источником его страданий, стало источником его духовной радости, то, что казалось неразрешимым, когда он осуждал, упрекал и ненавидел, стало просто и ясно, когда он прощал и любил».

Он понял вдруг, откуда рождалась в нем ненависть и жажда мести – ему было жалко себя. Теперь же он глубоко жалел других – и Анну, и стрелявшегося Вронского, и сына. И жалость к другим убивала в нем жалость к себе, принося глубокий духовный покой.

К новорожденной же девочке – дочке любовника жены! – он испытывал не только жалость, но и нежность. Он по нескольку раз в день (!) ходил в детскую и подолгу любовался ребенком, которому именно он буквально спас жизнь. «Сначала он из одного чувства сострадания занялся тою новорожденною слабенькою девочкой, которая не была его дочь и которая была заброшена во время болезни матери и, наверно, умерла бы, если б он о ней не позаботился, – и сам не заметил, как он полюбил ее».

 

Откуда же взялась в нем эта любовь? Из поступков, из действий, которые, в свою очередь, заставило его совершить сострадание к ребенку – без этих поступков (а не просто жалостливых слов!) девочка бы погибла. Природой его жалости была любовь. В отличие от другой жалости – жалости к себе, природа которой гордыня.

 

Итак, два христианских принципа: «подставь другую щеку», «отбирают кафтан, отдай и рубашку» – были восприняты им на глубине души. Однако он понимал, что кто-то обязательно постарается этим грязно воспользоваться – и как тогда этому противостоять, и нужно ли, и в каких пределах? И еще понимал, что эти грязные манипуляции могут быть слишком сильны и настойчивы – и как тогда уберечь в себе эти принципы, чтобы, пытаясь выжить, вовсе не отказаться от них?..

 

*

Итак, кризис прошел, и вот его итоги: Вронский стрелялся, Алексей Александрович стал другим человеком, раскаянье Анны оказалось слишком коротким. И вот…

«Когда прошло то размягченье, произведенное в ней близостью смерти, Алексей Александрович стал замечать, что Анна боялась его, тяготилась им и не могла смотреть ему прямо в глаза. Она как будто что-то хотела и не решалась сказать ему и, тоже как бы предчувствуя, что их отношения не могут продолжаться, чего-то ожидала от него».

 

Чего же она боялась в муже? Она боялась в нем того нового человека, каким он стал. Именно этим человеком она и раньше тяготилась, а теперь и подавно. А вот в глаза ему она не может смотреть потому, что ей было неловко за то, что в момент кризиса она просила у него прощенья и призналась в своей вине перед ним. Ибо кризис прошел, и зло вернулось к ней.

 

Анна опять, как и всегда, озабочена исключительно собой. Все остальное ей попросту не интересно. Ей уже намного лучше, она даже принимает гостей, но вот про новорожденную она… совершенно забыла. Она не просит принести девочку, не интересуется ее здоровьем.

А девочка заболела... Но Анне об этом даже и не докладывают – прислуга про эту мать уже все прекрасно поняла. И только одному Алексею Александровичу есть дело до этого ребенка.

С утра, как обычно (!) он заходит в детскую (кстати, его никто не просит об этом, он делает это сам), распоряжается вызвать врача, уезжает по делам, а вернувшись, сразу же снова идет в детскую и спрашивает у гувернантки, что сказал доктор и почему девочка все еще кричит – страдает, как он выразился («Но она все страдает, – сказал Алексей Александрович, прислушиваясь к крику ребенка в соседней комнате».). Гувернантка уверяет, что причиной плохая кормилица. Но Алексей Александрович не удовлетворяется ответом – он подробно расспрашивает. После чего входит в комнату девочки и дополнительно советуется с няней, то есть подходит к вопросу не абы как, а обстоятельнейшим образом. Няня согласна насчет кормилицы, и тогда он снова распоряжается вызвать доктора – теперь уже осмотреть кормилицу.

 

Таким образом, налицо целый ряд поступков, и каждый из них требует душевного внимания и горячего желания помочь.

 

Он спрашивает у няни, почему про кормилицу не сказали раньше. «Кому ж сказать? Анна Аркадьевна нездоровы всё, – недовольно сказала няня». Это недовольство направлено именно на Анну Аркадьевну – слуги прекрасно все понимают: выражение «нездоровы всё» сказано с подтекстом, с сарказмом, ведь болезнь-то давно прошла, вот уж и гостей давно принимает, да уж больно выгодно продолжать прикидываться нездоровой. Алексей Александрович и сам чувствует досаду на жену за то, что она совершенно забыла о девочке. Из-за этого ему даже не хочется идти к жене. Однако он все же идет.

 

У Анны гости – княгиня Бетси Тверская. У дверей он случайно слышит обсуждение Вронского: Бетси сообщает ей, что тот уезжает навсегда, в Ташкент, и она уговаривает Анну встретиться с ним напоследок. Но, как уже можно догадаться, если ее уговаривают, то она обязательно не согласится. И точно! Анна высказывает нежелание встречи с Вронским. Бетси убеждает – Анна продолжает отказывать, попутно демонстрируя ей свои высокие духовные принципы. Именно демонстрируя, всего лишь производя нужное впечатление. А главное – не желая брать ответственность за эту встречу на себя.

Но встретиться с Вронским ей хочется – ведь он стрелялся, а это безусловно добавляет ей блеска в свете, ставя ее на недосягаемую высоту, и вот он уезжает навсегда – разве можно упустить столь романтическое свидание? Но что же делать? А все очень просто: надо заставить самого Алексея Александровича разрешить ей эту встречу. А вот и он кстати.

И вот он входит, и Бетси тут же собирается уходить (она терпеть не может Алексея Александровича, да и он ее, мягко говоря, недолюбливает – и вообще, и в частности после того, как она предоставляла свой дом для свиданий его жены с любовником). Но Анна решительно останавливает подругу – она желает в ее присутствии пересказать мужу их разговор. Она краснеет… Ей как бы трудно говорить… И вот, как бы собравшись духом, она объявляет Алексею Александровичу, что она не хочет и не может иметь от него никаких тайн, что граф Вронский отбывает в Ташкент по службе и хотел бы прийти и проститься с ней, но что она только что объявила Бетси, что не может его принять.

Однако, говоря это, она не смотрит на мужа. И совершенно понятно почему – потому что ее слова совершенно не соответствуют ее истинным намерениям. И это немедленно проявляется в мелочах. Вот, к примеру: она утверждает, что не может принять Вронского и что это именно ее решение (при этом, заметьте, принять всего лишь не может, а не «не хочет»). Однако Бетси, прекрасно понимая, что это всего лишь привычная ей игра в искренность, а никак не сама искренность, и тут приходит Анне на помочь и поспешно уточняет:

 «– Вы сказали, мой друг, что это будет зависеть от Алексея Александровича, – поправила ее Бетси».

Но услуга Бетси оказалась на этот раз медвежьей, и Анна торопится замять опасное впечатление от слов подруги: нет-нет, уверяет она, это я сама, я не могу его принять, да это ни к чему и не…

Тут она внезапно остановилась «и взглянула вопросительно на мужа». И совершенно понятно почему. Потому что Бетси сказала правду! И сейчас Анна очень надеется, что муж возьмет на себя ответственность за этот безнравственный поступок – и ей не придется даже просить его об этом, а он сам с христианским смирением и милосердием разрешит ей свидание с Вронским – ведь Алексей Александрович стал другим человеком, не так ли? Ведь он живет по христианским законам – а разве они не предписывают ему подставлять другую щеку? Разве долг христианского смирения не обязывает его отныне смиренно принимать у себя любовника жены?

И она вопросительно смотрит на мужа. Но в этот момент он не смотрел на нее. А теперь, после ее слов о том, что она не хочет и не может иметь от него никаких тайн и что она сама не может принять Вронского – после этих ее слов он подвинулся к ней и хотел взять ее руку. Жест направленного добросердечия и доверия. В ответ же она… отдернула руку! Почему? А потому что муж, видите ли, верит ей, муж как последний дурак даже не хочет догадываться, чего на самом деле она сейчас от него ждет – чтобы он своим христианским согласием покрыл ее гнусное намерение и чтобы таким образом оно перестало быть гнусным – он не хочет этого понять! А раз не понимает, то и не сделает. И за это она испытывает к нему отвращение. Однако, сделав над собой усилие, все же заставила себя пожать руку мужа. И муж все это… заметил.

Тут снова вмешалась Бетси. Уж очень роман Анны с Вронским развлекает ее – так жаль, если очередная мыльная серия не состоится. И вот Бетси горячо уверяет Алексея Александровича, что она очень любит и уважает его, что она считает его «за истинно великодушного человека», а потому советует ему принять Вронского – ведь именно так, уверяет Бетси, и обязан поступить истинно великодушный христианин.

Анна молчит. Все уже сделано руками Бетси, и теперь она затаенно ждет решения мужа. Но тут происходит осечка – Алексей Александрович вдруг не пожелал брать на себя ответственность за это решение.

 «– Благодарю вас, княгиня, за ваше участие и советы. Но вопрос о том, может ли, или не может жена принять кого-нибудь, она решит сама.

Он сказал это, по привычке с достоинством приподняв брови, и тотчас же подумал, что, какие бы ни были слова, достоинства не могло быть в его положении. И это он увидал по сдержанной, злой и насмешливой улыбке, с которой Бетси взглянула на него после его фразы».

 

Итак, попытка использовать простодушие и порядочность мужа, для отвода глаз забросав его комплиментами, провалилась, и Бетси немедленно награждает его злой и насмешливой улыбкой – и правильно, речь-то опять идет о любовнике, речь идет о том, чтобы под давлением фальшивой искренности и используя новые принципы Алексея Александровича вынудить его на очередное унижение собственного достоинства.

 

Бетси уходит. Анна испуганно смотрит на мужа, и ее лицо заплакано. В трудную минуту Анна любит прибегать к испугу на заплаканном лице – это всегда действует на тех, кто склонен к доброте и жалости к другим.

Однако на этот раз Алексей Александрович такое выражение понял по-своему. Он понял эти слезы не как вымогательские оплакивания невозможности встретиться с Вронским, а как трудную борьбу с собой и как дань ее решению не принимать Вронского – после тех ее слов, сказанных ему в момент кризиса, он еще верит, что она действительно решила не принимать любовника. А ее испуг он приписывает тому, что Анна переживает за то, что она невольно, с подачи Бетси, подняла опасную и неприятную для мужа тему Вронского.

И Алексей Александрович торопится ее успокоить: он кротко говорит ей, что благодарен ей за ее доверие к нему и еще более благодарен ей за ее решение, которое на приняла. И что он тоже, как и она, считает визит Вронского ненужным, поскольку раз уж он все равно уезжает, то и…

«Да уж я сказала, так что же повторять? – вдруг перебила его Анна с раздражением, которое она не успела удержать». Быстро спохватившись, она меняет тон: «Не будем никогда говорить про это, – прибавила она спокойнее».

Разумеется, Алексей Александрович это раздражение прекрасно замечает, однако опять-таки приписывает его по-человечески понятным эмоциям (все-таки любовник и все-таки решила не принимать… переживает, наверно). И он снова решает ее дружески поддержать:

«– Я предоставил тебе решить этот вопрос, и я очень рад видеть... – начал было Алексей Александрович.

– Что мое желание сходится с вашим, – быстро докончила она, раздраженная тем, что он так медленно говорит, между тем как она знает вперед все, что он скажет».

На самом деле она раздражена совсем не этим. Она раздражена тем, что попала в свою собственную ловушку. Ведь она только лишь делала вид, что готова отказаться от визита Вронского! И делала она этот вид только для того, чтобы в ответ, видя такое благородство и жертвенность с ее стороны, Алексей Александрович немедленно совершил бы ответное действие такого же благородства и жертвенности – и со слезами умиления на глазах согласился бы на визит любовника. Ведь она уже отказалась, и ведь он же видит, как ей хочется увидеться с Вронским! Так разве теперь, после ее благородного отказа, он не должен сам предложить ей это? Но этого не произошло – ее отказ принят мужем за чистую монету, а ее раздражение вызывает в нем лишь повышенную терпеливость – как к человеку, которому трудно идти по новому пути.

И вот, опять лишь кротко вздохнув в ответ на ее раздражительность, он снова пытается найти общую тему. Он вспоминает про ее дочку. Ему так приятно думать о ней. Ему кажется, что его забота о ребенке смягчит Анну.

 

«– А я сейчас послал за доктором, – сказал Алексей Александрович.

– Я здорова; зачем мне доктора?»

 

Действительно. Разве кто-то еще, кроме нее, может нуждаться в заботе?

Да нет, это для дочки, без всякой задней мысли спокойно поясняет Алексей Александрович, она кричит, ей голодно, молока не хватает. И тут Анна с ужасом понимает, как она прокололась – да разве можно родной матери настолько забыть о своем ребенке? И она тут же кидается в атаку (как известно, нападение – лучшее средство защиты):

«– Для чего же ты не позволил мне кормить, когда я умоляла об этом? Все равно (Алексей Александрович понял, что значило это "все равно"), она ребенок, и его уморят. – Она позвонила и велела принести ребенка. – Я просила кормить, мне не позволили, а теперь меня же упрекают.

– Я не упрекаю...

– Нет, вы упрекаете! Боже мой! зачем я не умерла! – И она зарыдала».

 

А ведь он ее действительно ни в чем не упрекал. Упреки мерещатся ей самой – это ее нечистая совесть заставляет ее слышать их. Ну и, понимая, что все это ее поведение выглядит нелепо, и все-таки еще боясь вывести мужа из его долготерпения, она быстро просит прощенья за свою раздражительность и несправедливость…

Но увы. Слишком велик и разителен контраст в ее поведении, и он говорит о многом. Слишком большую и почти нескрываемую ненависть к себе со стороны выздоровевшей Анны чувствует он все эти дни.

«"Нет, это не может так оставаться", – решительно сказал себе Алексей Александрович, выйдя от жены».

 

*

Ненависть в эти дни он чувствует отовсюду. Он чувствует, что его новые жизненные принципы – принципы прощения – никому не нравятся, и что в отношении жены все от него чего-то ждут, и Анна в том числе, и он никак не мог понять чего. И в ответ на их ненависть в нем поднимается злоба.

 

Чего же ждала от него Анна? Она ждала, что отныне его новое отношение к жизни, его приобретенное «счастье прощения» позволит ей безнаказанно совершать любую низость и что теперь в отношениях с мужем ей вообще не нужна будет никакая совесть – ведь теперь муж должен с радостью прощать ей всё. Другие ждали от него того же, заранее презирали Алексея Александровича и мечтали посмотреть на этот бесплатный цирк.

Но вот беда. Алексей Александрович, переживший духовное возрождение через нравственное страдание и открывшееся ему счастье прощать, верит, что в момент близости к смерти и ей тоже открылся точно такой же путь, что ее раскаянье было глубоким и искренним, и что после такого раскаянья она уже не сможет быть прежней. Именно поэтому он и предоставил ей право решать самой, звать или не звать Вронского, – это был акт духовного доверия к ней.

И вот теперь, после визита Бетси почувствовав всю силу не только прежней, но даже и возросшей ненависти Анны к себе, он вдруг понял, чего же именно она от него хочет – чтобы, повторю еще раз, своим бесконечным прощением он помогал ей оправдывать ее низость. И он… Он согласен на это. Только бы дети, которых он в отличие от Анны действительно любит (и в частности эта крошечная девочка, к которой он так глубоко успел привязаться), остались при нем, только бы не срамить их разводом.

Он согласен. Малодушие? Да, малодушие. Он и сам знает это. Но он слишком привязан к детям. Он их любит.

 

Что ж. Надо ей Вронского? Пусть приезжает. Пусть делают что хотят.

 

 

Продолжение: 18. И снова дело о разводе. Вымогательство / 19. Согласие на развод

 

 

©Наталья Воронцова-Юрьева

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments