Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Category:

Анна Каренина. Не божья тварь [20]



Проверьте себя по списку (внизу): на какой главке вы остановились.

20. Италия. Художник Михайлов. Портрет

 

«Анна отдает Вронскому всю жизнь, решается

расстаться с обожаемым сыном — несмотря на

терзания, которых ей это стоит — и уезжает

с Вронским сначала в Италию…»

                                             Ложь Набокова

 

В предыдущей главке я подробно рассмотрела, что никаких оснований для расставания с «обожаемым сыном» у Анны не было – муж согласился отдать ей Сережу, и она могла беспрепятственно забрать его с собой. Для этого ей нужно было только возбудить дело о разводе, обвинив мужа в несуществующем прелюбодеянии – и на это Алексей Александрович был тоже согласен.

Таким образом, ни о каких «терзаниях» Анны по поводу расставания с сыном не может быть и речи. Расставание с сыном не стоило ей ровным счетом ничего.

 

*

Прошло три месяца их итальянской жизни. Все это время они путешествуют, встречаются с какими-то случайными знакомыми людьми, тщательно отслеживая их реакцию на свое щекотливое положение. И эти случайные знакомые, которым нет до них никакого дела, демонстрируют лишь вежливость, за которой скрывают свое равнодушие и скуку. Однако эта обычная вежливость Анной и Вронским с жаром воспринимается как одобрение.

Путешествие в новом качестве, придающем Анне оригинальность, развлекает ее – она счастлива. Иногда она вспоминает о несчастье мужа, однако его несчастье «было слишком ужасно, чтобы думать о нем». И она не думает. К тому же его несчастье «дало ей слишком большое счастие, чтобы раскаиваться». И она не раскаивается. Кроме того, «воспоминание о зле, причиненном мужу, возбуждало в ней чувство, похожее на отвращение». И объектом для отвращения становится муж – как человек тонущий и тем неприятный.

Впрочем, на всякий случай она придумала себе оправдание: «Я неизбежно сделала несчастие этого человека, – думала она, – но я не хочу пользоваться этим несчастием; я тоже страдаю и буду страдать: я лишаюсь того, чем я более всего дорожила, – я лишаюсь честного имени и сына. Я сделала дурно и потому не хочу счастия, не хочу развода и буду страдать позором и разлукой с сыном».

Оправдание глупое, буквально высосанное из пальца и, разумеется, лживое до последней буквы. Во-первых, как можно заставить себя насильно страдать, когда тебе каждый день хорошо и приятно? А во-вторых, ни честного имени, ни сына ее никто не лишал (повторяю десятый раз) – муж оставил ей сына при договоре о разводе и согласился взять чужую вину на себя, тем самым сохраняя ее «честное» имя. А вот от развода, да еще на таких исключительно выгодных условиях она внезапно отказалась сама без всяких на то вменяемых причин.

 

Итак, она забавляется переездами из города в город (кстати, им это уже надоело) и усиленно демонстрирует Вронскому неземное обожание. Для этого она в каждом его слове выискивает что-то не просто благородное и возвышенное, а «особенно благородное и возвышенное». Она усиленно показывает ему, как она его ценит. То и дело находит во Вронском неистощимые таланты и высказывает горячую убежденность в том, что у него «определенное призвание к государственной деятельности» и еще более горячо высказывает еще более горячую благодарность ему за то, что он пожертвовал для нее свои честолюбием и даже ни разу ее в этом не упрекнул (понятно для чего: чтобы и дальше жертвовал и не упрекал).

И Вронский рад стараться. Да так, что иногда его забота даже тяготит ее… Но главное удовольствие – он никогда и ни в чем ей не противоречит, как будто он полностью потерял свою волю и занят только тем, чтобы предупредить малейшее ее желание.

Однако сам он не так уж и счастлив с ней, как рассчитывал… Скоро пришла скука, а с ней и тоска. Жизнь с Анной ничем не наполнена, а потому до зевоты пуста. Именно от скуки, а вовсе не от любви он и кидался выполнять малейшее желание Анны – принимая ее капризы за цель своей жизни и лишь бы чем-то убить время. Если раньше его любовь к Анне занимала лишь часть его жизни, делая таким образом существование достаточно гармоничным, то теперь осталась одна Анна, вокруг которой была нестерпимая пустота.

Однажды он предпринял попытку прежней холостой привычки – позднего ужина со знакомыми, но это вызвало в Анне невероятное уныние. Думаю, что это была обыкновенная зависть со стороны Анны, ведь она-то не могла позволить себе подобного развлечения. И она тут же буквально извела Вронского этим своим унынием, чтобы он отказался от таких встреч и все время сидел с ней дома. И он отказался.

От скуки он занялся живописью. Как и положено живописцу, он отпустил волосы и стал зачесывать их назад – скрывая этим, кстати, наметившуюся лысину (и с этой минуты Толстой будет неоднократно к этой лысине возвращаться). Какие-то вроде бы знающие люди уверяют Вронского, что у него большой талант, и Анна с удовольствием это повторяет.

На самом деле никакого таланта у Вронского нет и в помине. Есть всего лишь образование и полученные вследствие этого некоторые технические навыки, а также умение «со вкусом подражать искусству» – и всё. Но ни Вронский, ни Анна не понимают этого. Да и живописать ему, собственно, не о чем. Да и потребности такой в нем тоже нет. А потому он тщательно выбирает род и жанр, в котором намеревается творить, даже не понимая, что такие вещи настоящие творцы не выбирают – «он не мог себе представить того, чтобы можно было вовсе не знать, какие есть роды живописи, и вдохновляться непосредственно тем, что есть в душе, не заботясь, будет ли то, что он напишет, принадлежать к какому-нибудь известному роду».

Вронский вдохновлялся не самой жизнью, а всего лишь чужими картинами, примерами чужой жизни, поэтому «вдохновлялся очень быстро и легко» – как и всякая посредственность, которая на то и посредственность, чтобы не понимать всей своей пошлости и недалекости. И Анна полностью ему соответствует в этом.

 

Вообще вся эта история с художничеством, столь обстоятельно рассказанная Толстым, так броско и точно выявляет истинную сущность этих двух людей – дремучую посредственность и пошлость, всего лишь завуалированных под красоту и изящество, с одной стороны, и под благородство – с другой, что отныне в этом нет ни малейших сомнений. И на фоне этой «художественной истории», столь подробно рассказанной Толстым, все эти досужие поверхностные домыслы о якобы великой любви Карениной и о ее страданиях из-за этой любви кажутся совсем уж смешными, нелепыми и попросту идиотскими.

 

А Вронский меж тем начинает портрет Анны. Портрет – обычная поделка образованной бездарности, каких тьма. Однако всем знакомым этот портрет ужасно, ужасно нравится. Ну, это старая история.

Случайно они узнают, что в этом городе живет русский художник Михайлов, гений-самородок. Друг Вронского – бездарный писатель Голенищев характеризует Михайлова так: «Разумеется, он не лишен дарования, но совершенно фальшивое направление», «чудак и без всякого образования».

Этот Михайлов написал картину, изображающую Христа перед Пилатом. Они решают ехать к нему смотреть картину. Вронский к тому же хочет заказать ему портрет Анны, чтобы дать бедному художнику денег – он, как мы помним, и вдове погибшего сторожа давал денег (в первую встречу с Анной). Вронский сострадателен, это его лучшее и настоящее душевное качество. Именно оно и позволяет Анне манипулировать им.

Они приезжают. Художник по их виду моментально дает им внутреннюю характеристику: выражение лица Голенищева относится им к категории «фальшиво-значительных и бедных по выражению», а Вронский и Каренина заносятся в разряд абсолютно ничего не понимающих в искусстве, но усиленно прикидывающихся ценителями.

Все трое смотрят картину и высказывают мнение в расхожих, стандартных, затасканных выражениях. Например, Анна с многозначительным видом сообщает, что Христу на картине явно жалко Пилата, – она сказала то, что сказал бы всякий, что нельзя не заметить, что лежит на поверхности и что всегда будет верно, беспроигрышно и безошибочно. И ни один из этих троих так и не заметил главного, того, что составляло настоящий дух картины…

Возвращаясь домой, все трое исподтишка нахваливали себя – дескать, этот художник хоть и талантлив, но талант его совершенно не развит, поскольку у него нет образования, и стало быть, он не может быть талантливей их, потому что у них образование есть.

 

Толстой в этой сцене буквально беспощаден – он дожимает ситуацию с художником до конца, и меня уже начинает тошнить от Анны и Вронского.

 

*

Михайлов соглашается написать портрет Анны, и его портрет поражает всех, особенно Вронского. Михайлову удалось передать тот практически неуловимый нюанс красоты Анны, который даже и увидеть в ней никогда не приходило Вронскому в голову. Однако сейчас, глядя на чужую и при этом готовую работу, Вронский искренно уверяет себя, что именно этот нюанс он и сам как раз и собирался отобразить в своем собственном портрете Анны, просто… ну просто не успел… а не успел просто потому, что не так быстро владеет техникой, как этот художник. Да и вообще, по мнению Вронского, весь этот так называемый талант – обычное дело техники, не более.

Вронский просит художника высказать свое мнение относительно его творчества – в полной уверенности, что художник похвалит его. Но в ответ художник упорно и даже неприлично молчит: «неприятное чувство испытывал Михайлов при виде живописи Вронского; ему было и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно».

И тогда все трое – Вронский, Анна и их друг бездарный писатель Голенищев – со скрытой обидой высказывают общее мнение, что Михайлов, не пожелавший похвалить Вронского, если и не завидует великому таланту Вронского (хотя они уверены, что, конечно, завидует), то ему по крайней мере очень досадно, что богатый образованный человек «без особенного труда делает то же, если не лучше, чем он, посвятивший на это всю жизнь».

 

 И все-таки один положительный результат эта история имела – Вронский хоть и был уверен, что в силу своего образования он, безусловно, талантливей этого гения Михайлова, но все-таки понял, что живописью ему лучше не заниматься, и бросил это занятие.

Однако без этого единственного занятия скука и тоска теперь совершенно унылой жизни окончательно одолели его. «Они решили ехать в Россию, в деревню».

Но сначала – визит в Петербург. В Петербурге Вронский собирался оформить раздел имущества с братом. Анна же – не желая скучать в одиночестве – внезапно вспомнила про сына. Отличный предлог, чтобы ехать вместе.

 

 

Продолжение: 21. Счета из магазина. Достижение дна. Лидия Ивановна

 

 

©Наталья Воронцова-Юрьева

</o:p></span>
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments