Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Categories:

Анна Каренина. Не божья тварь [21]



Проверьте себя по списку (внизу): на какой главке вы остановились.

21. Счета из магазина. Достижение дна. Лидия Ивановна

 

«Трагедия в том, что Каренин не мог противостоять

влиянию «грубой силы, которая должна была

руководить его жизнью в глазах света и мешала ему

отдаваться ему своему чувству любви и прощения». …

И он подчиняется обществу, следует указаниям

лживой ханжи графини Лидии Ивановны

 и отказывается от прощения и любви».

                           Вранье из Учебника русской литературы

 

Надо было сильно постараться, чтобы насквозь лживую Анну, в глазах которой постоянно мелькает злоба и ненависть буквально ко всем, и это неоднократно подчеркивается Толстым, – чтобы возвести ее в ранг чуть ли не святой, а истинно добрую женщину с «прекрасными задумчивыми глазами», как неоднократно характеризует ее автор, обозвать лживой ханжой. А вот «грубая сила», присутствие и губительное воздействие которой он чувствует, исходила прежде всего от Анны и Стивы – и заключалась она прежде всего в нравственных подтасовках и подлых вымогательствах, как мы это видели в предыдущей главке.

 

*

Но как же все это время жил Александр Алексеевич Каренин? Как только он понял наконец, что от него требуется лишь одно – взять на себя вину жены, отдать ей сына и больше не докучать ей своим присутствием, он почувствовал себя совершенно потерянным. Получалось, что его любовь к жене, его искреннее прощение, его великодушие, его забота о новорожденной девочке, взятие им на себя чужого позора – все это попросту было нагло использовано против него, ничего не дав ему взамен. А он сам при этом – «как бы в награду за все это» – «теперь очутился один, опозоренный, осмеянный, никому не нужный и всеми презираемый».

Последней каплей в этом списке унижений стали пришедшие из модного магазина счета – собираясь с любовником в Италию, Анна прикупила себе новых платьев и… как бы забыла их оплатить, как бы случайно предоставив сделать это мужу. И эти счета окончательно выбили его из себя – настолько, что, не умея справиться с нахлынувшим чувством оскорбленности и униженности, он прямо в присутствии приказчика вдруг повернулся, сел к столу и опустил голову на руки. «Он долго сидел в этом положении, несколько раз пытался заговорить и останавливался»…

 

Презрение к себе он видел теперь всюду, на всех лицах, и это было правдой. Все презирали его – за то, что позволил использовать себя, и еще за то, что из-за этого он стал так несчастлив теперь. Его сердце было истерзано, и это отвращало от него людей. Он пытался скрыть от них свои душевные раны, но его усилий хватило только на два дня. Он был в полном отчаянье, и «отчаяние его еще усиливалось сознанием, что он был совершенно одинок со своим горем».

Разрыв с женой и видимые для всех страдания Алексея Александровича незамедлительно повлияли и на его служебные дела. Его восхождение по карьерной лестнице закончилось – внезапно он стал человеком, «от которого ничего более не ждут». Он был отстранен от прямого участия в государственных делах. Однако, как ни странно, это нисколько его не огорчило – и это действительно не странно. Потому что вся деятельность Алексея Александровича была искренне направлена им на одно – на служение России, карьера же была для него лишь способом принести больше пользы. Теперь же, отстраненный от дел, он получил возможность еще яснее видеть проблемы государства – и он с воодушевлением принялся строчить докладные записки, которые… никто не читал.

 

Занятие делами на несколько часов в день уменьшало его боль. И все-таки боль съедала его. В эти дни он вспоминает всю свою жизнь. Он был сиротой. Родители его умерли слишком рано. Его воспитал дядя, он же дал ему возможность карьеры. Алексей Александрович стал губернатором уезда. И тогда тетка Анны «свела хотя немолодого уже человека, но молодого губернатора со своею племянницей и поставила его в такое положение, что он должен был или высказаться, или уехать из города. Алексей Александрович долго колебался. Столько же доводов было тогда за этот шаг, сколько и против, и не было того решительного повода, который бы заставил его изменить своему правилу: воздерживаться в сомнении; но тетка Анны внушила ему через знакомого, что он уже компрометировал девушку и что долг чести обязывает его сделать предложение. Он сделал предложение и отдал невесте и жене все то чувство, на которое был способен».

Таким образом, хотя женитьба на Анне и была ему подсунута путем нечистых спекуляций, тем не менее за годы брака он вложил в Анну всю свою душу и считал ее своим единственным по-настоящему близким человеком. И вот теперь этот единственный близкий человек предал его, а потом спокойно вытер об него ноги.

 

И все-таки Алексею Александровичу повезло. В его жизни оказался один человек, про которого он совершенно забыл, но который сам помнил об Алексее Александровиче, а потому и пришел к нему на помощь в самую тяжелую его минуту. Этим человеком была графиня Лидия Ивановна. Она сама приехала к нему, сама вошла к нему без доклада и взяла его за руки – «глядя ему в глаза своими прекрасными задумчивыми глазами».

Он нахмурился. Он вырвал от нее руки. Он холодно сказал ей, что он не принимает, потому что он болен. И тут губы его задрожали. Но это была не та манипулятивная дрожь, которой так удачно пользовалась Анна, – это была нервическая слезливая дрожь напрочь измотанного тяжкой душевной болью человека, который вдруг почувствовал, что его наконец есть кому искренне пожалеть.

Да, он страшно нуждался в жалости, в том, чтобы его погладили по голове, согрели взглядом, утешили словом. И вот эта некрасивая немолодая женщина с прекрасными глазами (Толстой особенно и неоднократно подчеркивает прекрасность ее глаз) действительно жалела его, так что и сама была готова разрыдаться – и он тот час же почувствовал это, схватил ее руку и начал с благодарностью целовать.

«– Я разбит, я убит, я не человек более!– сказал Алексей Александрович, выпуская ее руку, но продолжая глядеть в ее наполненные слезами глаза. – Положение мое тем ужасно, что я не нахожу нигде, в самом себе не нахожу точки опоры».

Она утешает его. Она уверяет, что он обязательно найдет эту опору – не в ней, а в Боге (и тут она тихо вздохнула, потому что она любит его, но вряд ли она когда-нибудь скажет ему об этом, ведь она замужем). Она уверяет его, что безмерно восхищается его поступком прощения, что ему нечего стыдиться этого прощения – она щедро льет бальзам на его раны, думая только о том, как бы уменьшить его боль.

И в ответ он как ребенок начинает жаловаться ей на свою усталость и на свои горести. Вот только про счет из модного магазина – последнее гадкое унижение – он никак не может признаться… Вернее, он хотел признаться и в этом, но… «но голос его задрожал, и он остановился».

 

Она предлагает ему свою помощь. Она просит его поручить ей мелкие заботы по дому, как она специально выражается, чтобы он не чувствовал себя обязанным, а также и воспитание Сережи. Она уверяет его, что ее не нужно за это благодарить, потому что ею руководит Бог. Она снова убеждает его, что ему нечего стыдиться, ибо нельзя «стыдиться того, что есть высшая высота христианина: кто унижает себя, тот возвысится», что надо благодарить Бога и просить его о помощи.

 

Да, Лидия Ивановна была действительно добрым искренним человеком, который, к сожалению, ничего не смыслил ни в воспитании, ни в ведении дома. В ней не было ни единого злого умысла, но в ней была практическая глупость, поэтому, нисколько не задумываясь о психике ребенка, она из самых благих побуждений «пошла на половину Сережи и там, обливая слезами щеки испуганного мальчика, сказала ему, что отец его святой и что мать его умерла».

Распоряжения ее по дому тоже были чуднее не бывает, так что весь дом молча взял на себя камердинер Корней.

 

Однако она действительно сумела помочь Алексею Александровичу – своей любовью и верой в него, своим искренним восхищением его поступками. И раны Алексея Александровича стали заживать.

 

Помимо этого он, вдохновившись верой Лидии Ивановны, и сам с благодарностью и открытостью обратился в истинного верующего, хотя некоторая мистическая направленность Лидии Ивановны и смущала его.

 

Также благодаря Лидии Ивановне к нему вернулась любовь к сыну, временно затемненная в его сознании душевной болью. Он с жаром занялся воспитанием Сережи, вместе с Лидией Ивановной с удовольствием обсуждая его успехи и составляя планы учебы.

 

Любовь Лидии Ивановны была ему чрезвычайно приятна – она буквально спасала его. Эта женщина относилась к нему так, как никогда не относилась Анна, – Лидия Ивановна любила его «за него самого, за его высокую непонятую душу, за милый для нее тонкий звук его голоса с его протяжными интонациями, за его усталый взгляд, за его характер и мягкие белые руки с напухшими жилами. Она не только радовалась встрече с ним, но она искала на его лице признаков того впечатления, которое она производила на него. Она хотела нравиться ему не только речами, но и всею своею особою. Она для него занималась теперь своим туалетом больше, чем когда-нибудь прежде. Она заставала себя на мечтаниях о том, что было бы, если б она не была замужем и он был бы свободен. Она краснела от волнения, когда он входил в комнату, она не могла удержать улыбку восторга, когда он говорил ей приятное».

 

Итак, отныне Алексей Александрович в лице Лидии Ивановны имеет наконец надежную эмоциональную защиту и опору. У него есть друг. Он больше не одинок.

 

 

Продолжение: 22. Петербург. Встреча с сыном. Визит в оперу

 

 

©Наталья Воронцова-Юрьева

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 39 comments