Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Categories:

Анна Каренина. Не божья тварь [24]



Проверьте себя по списку (внизу): на какой главке вы остановились.

24. Долли. Разговор с Вронским

 

«С потрясающей силой изображает Толстой муки Анны.

У нее нет ни друзей, ни дела, которое могло бы ее увлечь.

В жизни ей остается только любить Вронского».

                    Вранье из Учебника русской литературы

 

И на этом месте я изрядно повеселилась. А действительно, бедная, бедная Анна! Друзей у нее нет – с Кити она сама постаралась, чтобы эта девочка даже имя ее произносила с отвращением и ужасом. Бетси Тверская, которую она записала в подруги исключительно из ее удобного родства с Вронским, бросила ее после того, как Анна обольстила ее любовника. Осталась одна Долли, но и та уже начала прозревать на ее счет. Так что не с кем ей всласть побалаболить, не к кому из гостей в гости сутками помотаться, время с пользой провести.

Да ладно друзья, так ведь и никакого дела у нее нет, вот беда-то какая. И откуда только у других это дело находится? Вот было у Анны одно приятное дело, которое уж точно ее увлекало – красоваться на балах и приемах, да какие теперь балы… Нечем заняться бедной страдалице.

Вронскому хорошо – у него земледелие, у него больница и школа. Долли тоже хорошо – у нее дети, семья, дом… У Анны тоже есть дети, да вот заниматься с ними – такая скукота! И дом у нее тоже есть, вот только вести его и содержать в порядке – какое уж тут веселье? Строительство больницы и школы – ну да, пробовала заняться, какое-то время развлекло, а толку? Опять скучно стало. Тяжелый случай. Только и остается, что любить Вронского. Да опять беда – сам Вронский мешает. Нет бы дома сидел таким же бездельником, вот бы она его любила так любила! А он все по больницам и школам норовит…

 

Ох и с потрясающей же силой изображает Толстой муки Анны! Муки безделья. А безделье – это вам не вагоны разгружать. Безделье – это каторга.

 

*

Но вернемся к роману. Вронский, пользуясь приездом Долли, просит ее поговорить с Анной. Он уже вполне заученно называет себя виновником ее тяжкого положения. Которое, кстати, заключается всего лишь в том, что общество не хочет их принимать, при этом тяжкое положение соотносится Набоковым почему-то исключительно с одной Анной, а ведь у Вронского было точно такое же положение! Он нигде не бывает, ни на каких светских мероприятиях не замечен. Он либо сидит рядом с Анной дома, либо занимается делом – строительством больницы и школы, а в общественную деятельность он, так сказать, приглашен именно благодаря своим успехам в именье! Поскольку успехи эти настолько внушительны, что Вронский автоматически вызывает уважение у людей.

Точно такой же путь могла избрать для себя и Анна. Этот путь избавил бы ее от скуки и пустоты и точно так же автоматически обязательно принес бы ей уважение и признание общества – несмотря ни на что. Но Анне заниматься чем-либо всерьез претит. Она занялась было строительством школы, да быстро бросила. Увлеклась больницей, но и это ей быстро наскучило. Ибо главное занятие всей ее жизни – производить впечатление на окружающих, соблазнять и восхищать своей красотой. Все остальное ей скучно. Единственное, что она пока еще делает, это читает научные журналы и потрясает Вронского почерпнутыми оттуда познаниями. Однако эти ее научные познания есть всего лишь результат хорошей памяти и так же поверхностны, как и суждения Набокова о ней. Да и о Вронском тоже. Да и не только Набокова.

Однако вернемся к «вихрю светской жизни», в котором якобы продолжает кружиться Вронский, что столь внезапно было обнаружено Набоковым в предыдущем эпиграфе.

Итак, в разговоре с Долли Вронский говорит о том, что положение Анны в свете тяжело, и что виноват в этом он, потому что она имела несчастье лишиться этого света из любви к нему, и что это очень ее угнетает. Долли изумляется: но разве Анна не счастлива здесь, ведь вам так хорошо вместе, что складывается такое впечатление, будто вы совсем не чувствуете нужды в свете!

Вронский с готовностью соглашается: да, лично ему свет ни за чем не нужен, у него и без света есть чем заняться: «Я нашел это занятие, и горжусь этим занятием, и считаю его более благородным, чем занятия моих бывших товарищей при дворе и по службе. И уже, без сомнения, не променяю этого дела на их дело. Я работаю здесь, сидя на месте, и я счастлив, доволен, и нам ничего более не нужно для счастья. Я люблю эту деятельность». (Да уж, вихрь светской жизни здесь буквально налицо!)

Но вот Анна, продолжает Вронский, она так страдает без светской жизни… Но, продолжает Вронский, дело даже не в этом. А в том, что у нас дочь, которой я до ее развода с мужем не могу дать своего имени! У нас могут быть и еще дети, которые тоже не смогут быть моими наследниками. Но тогда для кого же я стараюсь, кому я передам результат своих трудов?! «Представьте себе положение человека, который знает вперед, что дети его и любимой им женщины не будут его, а чьи-то, кого-то того, кто их ненавидит и знать не хочет. Ведь это ужасно!»

Понятно, что Анна должна развестись, продолжает Вронский, хотя бы ради наших детей. Но по каким-то никому не понятным причинам она этого не хочет, и это полностью противоречит здравому смыслу. «Я пробовал говорить про это Анне. Это раздражает ее. Она не понимает, и я не могу ей высказать все». Поговорите с ней, умоляет Вронский, убедите ее написать к мужу. Ведь он был согласен на развод. Он и сейчас не откажет: «Он прямо отвечал тогда, что если она выразит желание, он не откажет».

И далее Вронский начинает явно цитировать Анну – он вдруг с раздражением говорит, что муж мог бы и не требовать от Анны письма, что он мог бы, как истинно порядочный человек, и сам как-нибудь догадаться о том, что теперь развод Анне снова нужен, хотя раньше – да, она сама отказалась от развода, но теперь-то развод ей нужен, и желательно на прежних условиях, и стало быть, как истинно благородный человек, он мог бы и без всякого письма как-нибудь об этом сообразить и дать Анне всё, что ей нужно, а не заставлять бедную страдалицу обращаться к нему с какими-то там просьбами: «Разумеется, – сказал он мрачно, – это одна из этих фарисейских жестокостей, на которые способны только эти люди без сердца. Он знает, какого мучения ей стоит всякое воспоминание о нем, и, зная ее, требует от нее письма».

 

А действительно. Нет бы самому как-нибудь догадаться, а он почему-то, а главное, зачем-то требует от Анны ясного изложения ее собственного желания. В связи с чем Вронский и просит Долли, чтобы она уговорила-таки Анну написать к мужу.

Доводы Вронского кажутся Долли сверхубедительными и крайне серьезными. Долли соглашается, растерянно размышляя при этом: а почему же сама Анна не думает о таких важных, таких серьезных вещах, как дети, их будущее и наследование детьми имени и прав?.. Почему эти серьезные вещи нисколько ее не волнуют?

 

Многое, очень многое не нравится здесь Долли. Слишком много фальши (то же чувство она испытывала и в их доме с Карениным – и теперь не остается сомнений, от кого исходила эта фальшь), слишком много скрытой злости и недовольства, ненужного и даже постыдного кокетства бог знает с кем, да еще этот камень на душе у Вронского… Все это тяготит Долли: «Те мучительные материнские заботы, которые она так ненавидела дорогой, теперь, после дня, проведенного без них, представлялись ей уже в другом свете и тянули ее к себе».

И почему-то ей становится неприятно, что вечером Анна должна зайти к ней. Она решает не задерживаться здесь и уехать завтра же.

 

Удивительно, как все эти наблюдения, ощущения и рассуждения Долли прошли мимо Набокова и всех составителей всех учебников литературы вместе взятых. А ведь все это не оставляет никаких сомнений в истинной сущности Анны.

Вот Набоков утверждает: «Она не может вести двойную жизнь, в отличие от другой героини романа, княгини Бетси. Ее правдивая и страстная натура не допускает обмана и тайн».

Я не буду повторяться насчет того, что ее уход к Вронскому вовсе не результат ее «правдивой» натуры, а как раз наоборот – результат ее патологической ненависти к действительно правдивой натуре мужа. Что она врет и выкручивается на каждом шагу. Что она лжесвидетельствует и постоянно оговаривает своего мужа. Что Толстой не случайно подчеркивает ее равнодушие к собственным детям, а также разительную перемену в отношении к ней и к ее мужу у такого поистине правдивого и доброго человека, как Долли. Что если в характеристике хотя бы той же Лидии Ивановны Толстой постоянно упоминает прекрасность ее задумчивых глаз, то в характеристике Анны буквально на каждом шагу упоминается злоба и ненависть.

Анна именно ведет двойную жизнь – без всякого отличия от Бетси. А ее неправдивая самовлюбленная натура не только на каждом шагу допускает обман и интриги, но и катается в этом как сыр в масле.

 

Продолжение: 25. Долли. Разговор с Анной

 

 

©Наталья Воронцова-Юрьева

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments