Наталья Воронцова-Юрьева (vorontsova_nvu) wrote,
Наталья Воронцова-Юрьева
vorontsova_nvu

Анна Каренина. Не божья тварь [26]



Проверьте себя по списку (внизу): на какой главке вы остановились.

26. Жизнь в деревне. Выборы. Болезнь дочки

 

«Он все еще любит Анну, но подчас его тянет к спорту

и светским развлечениям, и время от времени он

не отказывает себе в них. Анна истолковывает эти

мелкие измены как знак его охлаждения к ней.

Она чувствует, что может потерять его».

                                               Ложь Набокова

 

 

Набоков, назвав Вронского бездарным во всем, с удивительной слепотой пропустил, быть может, единственный, но зато настоящий талант Вронского, о чем Толстым сказано немало, – талант хозяина. А уж про вихрь светской жизни, который сослепу вдруг обнаружил в романе Набоков и в котором якобы продолжает кружиться Вронский, я и вовсе молчу. Но вот пропустить до смешного нелепую фразу о том, что подчас Вронского тянет к спорту, что эта тяга к спорту является мелкой изменой и что Анна истолковывает эту тягу к спорту как знак охлаждения к ней, – пропустить эту фразу я никак не могу, уж больно она анекдотична, особенно на фоне красивых самоубийств и прочих дешевых непристойностей Набокова. Кстати, что конкретно Набоков подразумевает под занятиями спортом? Игры в теннис на лужайке? Или скачки? Но и в скачках теперь участвую только лошади Вронского – он разводит скаковых лошадей, они часть его хозяйства.

 

*

Они живут в Воздвиженском все лето и половину осени. Дело с разводом так и остается на прежней точке. Ни о каких письмах мужу по этому поводу Анна и не думает.

Вронский всерьез увлекся «ролью богатого землевладельца». Он и строитель, и торговец, и агроном, и коннозаводчик. Она же читает научные журналы и дает Вронскому советы из них. Еще некоторое время занимается устройством больницы, но это ей скоро надоело. Еще она взяла на воспитание какую-то девочку англичанку из бедной семьи – и вот, совершенно забросив родную дочь, она занимается воспитанницей, получая за это благодарственные поклоны и восхищение скучающих зрителей.

И все-таки… «главная забота ее все-таки была она сама – она сама, насколько она дорога Вронскому, насколько она может заменить для него все, что он оставил».

Заменить собой всё, всю жизнь, все удовольствия и потребности Вронского, чтобы обожание и служение ей стало единственным смыслом его жизни – вот в чем заключается ее забота о себе.

Но он не согласен. Он больше не хочет развлекать Анну совместным бездельем, он больше не хочет служить ее средством от скуки. Ему интересно построить больницу и школу. Осмотреть и опробовать новые сельскохозяйственные машины. Разобраться в агрономических тонкостях. С выгодой продать урожай. Участвовать в выборах.

Он советует Анне также найти себе дело по душе. Он готов ей помочь и создать для нее все условия. Он радуется, когда она изъявляет желание приобщиться к его трудам. Но увы, ничто не занимает ее надолго. Ей интересна только она сама – и чтобы все интересовались исключительно ею. И она устраивает ему бесконечные сцены. Каждый раз, как он отлучается из дома, следует сцена, сцена и сцена… (А потом морфин, морфин и морфин…)

И это начинает раздражать Вронского. Он все больше и больше начинает тяготиться «теми любовными сетями, которыми она старалась опутать его». Теперь, день за днем живя вместе с ней, он все лучше и лучше видит эти сети – и чем они искусней и крепче, тем больше ему хочется их разорвать. И даже не то что разорвать… «не то что выйти из них, но попробовать, не мешают ли они его свободе».

 

*

В октябре состоялись дворянские губернские выборы. Это было значимое событие, обратившее на себя серьезное общественное внимание. Меж тем время это для жизни в деревне было самое скучное, а потому накануне дня выборов между Анной и Вронским опять произошла ссора – она опять не хотела, чтобы он уезжал. Она хотела, чтобы он остался и развлекал ее своим присутствием.

Однако Вронский, ко все более усиливающемуся страху Анны, настроен более чем решительно, эти выборы слишком много значат для него, так много, что за эту поездку он даже готов к борьбе с Анной. Да и вообще эти бесконечные сцены порядком его достали.

И вот он «со строгим и холодным выражением, как он никогда прежде не говорил с Анной, объявил ей о своем отъезде». Видя такую решительную готовность к отпору, Анна немедленно меняет тактику. К его удивлению она «приняла это известие очень спокойно и спросила только, когда он вернется».

Он внимательно смотрит на нее. Он слишком хорошо ее знает, а потому уже давно не верит ее спокойствию, и более того – это ее спокойствие его пугает. Он уже знает, что такое спокойствие появляется у нее исключительно «тогда, когда она на что-нибудь решилась про себя», то есть когда она втайне уже решила, как сделать так, чтобы все равно сделать по-своему. И последнее время он очень боится этого.

 

Страх! С некоторых пор Анна внушает Вронскому сильный страх.

 

Итак, спокойствие Анны пугает его, но ему так осточертели скандалы, что он больше ничего не хочет выяснять. Она делает спокойный вид? Тем лучше. А я сделаю вид, что верю ее спокойствию. Нет, он больше не хочет никаких выяснений. И он уезжает.

 

*

Выборы длятся несколько дней, их исход вполне успешен для Вронского, и он даже чувствует, что «приобрел уже влияние между дворянами». А кроме того, в нем снова проснулось честолюбие. До чего же интересно жить! Он даже подумывает и сам баллотироваться на следующий срок. Если, конечно, к тому времени он будет… женат. Хм…

 

Кружок политических единомышленников – вновь избранный губернский предводитель, а также Вронский, Стива и Левин среди прочих – празднует победу. Хорошо едят, пьют много вина… В конце обеда приходит записка от Анны. И даже не распечатав письма, Вронский знает, что в нем – уж конечно упреки! Ведь выборы задержались, и он не вернулся в назначенный день. Правда, запиской он уведомил Анну о задержке, но, видимо, письмо еще не получено ею. И вот – письмо от нее… С упреками. А главное, какая неприятная форма!

Письмо начинается сообщением о том, что дочка очень больна, что помощников нет, что Анна совсем потеряла голову, а Вронского до сих пор нет, и что она сама хотела приехать к нему, но раздумала, но только потому, что знает, что ее приезд будет ему неприятен, и что пусть он ей хотя бы сообщит, что ей делать.

Тон этого письма Вронский расценивает как враждебный. Но главное – он не может понять: как же так, «ребенок болен, а она сама хотела ехать»! Да как же ей могло в голову прийти оставить заболевшую дочку?!

Однако дочка больна. И Вронский немедленно едет домой.

 

*

А теперь давайте посмотрим, как события развивались до этого, т.е. после отъезда Вронского.

Да, поначалу Анна все-таки сделала над собой усилие и не устроила Вронскому скандал по случаю его отъезда. Хотя хотелось. Но она и сама уже чувствовала, что количество склок давно превысило возможный предел и вместо безоговорочного повиновения они уже начали вызывать во Вронском сопротивление. И она решила на этот раз обойтись без скандала, облагодетельствовать Вронского. Но вот беда: привыкший к сценам Вронский не сумел вовремя догадаться об этом! А потому, объявляя о своем решении, посмотрел на нее строго и холодно. И это чрезвычайно ее оскорбило. Как он смеет смотреть на нее строго и холодно! Как он смеет смотреть на нее взглядом, «который выражал право на свободу»!

И вот, то и дело прокручивая в памяти этот взгляд, она, «как и всегда» (и это подчеркивает Толстой), пришла исключительно к одному выводу – «к сознанию своего унижения». Уточним по контексту: чужое право на свободу Анной расценивается как унижение ее достоинства.

В связи с чем она и предается любимому занятию – жалости к себе. Ну конечно, хнычет Анна, он-то имеет право уехать куда и когда захочет (у нее тоже есть это право, но она им не пользуется). Он даже имеет право оставить меня, ведь я ему не жена (она тоже имеет право в любой момент уйти от него). Но, рассуждает далее Анна, ведь он же порядочный человек, а значит, именно потому, что он имеет право, он и не должен этим правом пользоваться! Ведь порядочный человек, имея на что-нибудь право, просто обязан отказаться от этого права, если я так хочу! А он вместо того, чтобы никуда не ехать, взял и уехал!.. А почему? Неужели и правда свободы хочется? Неужели и правда бежит из дома из-за скандалов? Да ну, ерунда. Просто у него охлаждение ко мне начинается, вот и все. Но ничего, ничего, мы еще посмотрим, я еще смогу удержать его своей красотой и постелью. Но вот надолго ли?.. Ах, как бы сделать так, чтоб надолго? Развод! Мне срочно нужен развод!

И, постановив так, она решила в виде исключения не капризничать и не ломаться, как обычно, а, чтобы не рисковать, «согласиться в первый же раз, как он или Стива заговорят ей об этом».

Отметим: сама она говорить о важном для нее же вопросе по-прежнему и не собирается – еще чего! это пусть другие о ней беспокоятся. А пока – страх за себя и все тот же морфин по ночам…

 

Так прошло пять дней. Она гуляла, посещала больницу, беседовала с приживалкой – княжной Варварой Облонской, читала романы. Это забирало ее время. Не увлекало – просто забирало время. И все это время ей отчаянно скучно. Тут заболела дочь. «Анна взялась ходить за нею, но и это не развлекло ее, тем более что болезнь не была опасна».

И вот на этом месте я испытала шок. Она, родная мать, ухаживает за больным ребенком только для того, чтобы хоть как-то развлечься! Да вот болезнь оказалась неопасной – настоящего развлечения не получилось… (А Вронскому врет, что якобы совсем сбилась с ног, ухаживая за дочкой!) Ничего себе отношение к ребенку… Да где же были глаза Набокова, когда он утверждал, что Анна Каренина «прекрасная женщина, очень добрая, глубоко порядочная»? Где тут доброта или хотя бы порядочность? Как может добрый порядочный человек расценивать болезнь ребенка как удачно подвернувшийся способ развлечься?!

 Анна на удивление равнодушна к дочери. На удивление. Чем же она объясняет такое равнодушие? А вот чем: «Как она ни старалась, она не могла любить эту девочку, а притворяться в любви она не могла». Потрясающая отговорка. Особенно в неслучайном авторском контексте, что ухаживание за больным ребенком ее не развлекло. Вот и выходит, что любовь для Карениной – это всего лишь способ развлечения. И не более того. Не развлекает? Значит, не люблю.

 

А теперь вспомним, как отнесся к заболевшей девочке муж Анны, которого все тот же Набоков по странному приступу слепоты характеризовал как «лицемера и тирана», попутно уличив его в поддельной морали, а все его добрые поступки снисходительно и высокомерно характеризовав как всего лишь «широкий жест».

Итак, развлекающаяся болезнью дочери и уже успевшая сто раз забыть о ее существовании Анна названа Набоковым «очень доброй» и «глубоко порядочной». А ее муж – «лицемером и тираном», способным лишь на «широкий жест».

Обычно широкий жест делается на публику, чтобы произвести нужное впечатление, иначе в нем нет никакого смысла. Что же такого на публику делал Алексей Александрович? Ничего. Он, как обычно, по зову сердца, неоднократно заглянул в детскую, обеспокоился криком ребенка, дважды вызвал врача, лично опросил всю прислугу, лично осмотрел девочку, а после работы сразу же прошел к ней в комнату. Какая тут публичность? Какой тут широкий жест? Всё это происходит внутри дома, а на службе и в обществе его настолько презирают и смеются над ним из-за Анны, что вряд ли бы ему пришло в голову делиться с кем-либо своими домашними хлопотами и переживаниями из-за ребенка, отцом которого был любовник его жены!!! Больше того, Алексей Александрович крайне одинок, одну лишь Анну он когда-то сделал своим другом, но она предала его. Так перед кем он мог бы похвастаться? Может быть, перед Анной? Может быть, он пришел к ней и начал в красках расписывать свою заботу о девочке? Тоже нет. Он всего лишь сообщил ей, что вызвал доктора, и то лишь для того, чтобы хоть о чем-то сказать. В ответ же он получил от Анны целую истерику, что он якобы упрекает ее за то, что она совершенно забыла про дочку.

 

Два человека. Алексей Александрович, которому бы и в голову не пришло, что болезнью ребенка можно развлекаться – да он был бы в шоке от одного только предположения о таком омерзительном развлечении. И Анна – сходящая с ума от скуки и от своей чудовищной внутренней пустоты, в сердце которой не существует любви даже к своим детям, в душе которой не рождено сострадания даже к больному ребенку. Для которой любовь – развлечение.

Вронский уехал – и вот ей уже некем себя развлечь. Она скучает и смертельно завидует Вронскому, которому не до скуки. И чтобы лишить его этого удовольствия, чтобы сделать его жизнь такой же пустой и скучной, как ее собственная, она и отправляет ему провокационное письмо, в котором сообщает, что дочка больна, но что при этом она запросто хотела оставить ее и приехать к Вронскому, и что только его недовольство видеть ее остановило ее намерение…

 

А дочка-то и выздоровела – как на грех уже два дня как здорова. Другая бы мать радовалась. Но только не Анна. Анне «даже досадно стало на нее за то, что она оправилась как раз в то время, как было послано письмо» (!) Лично у меня мороз по коже. Действительно, дочка виновата, не могла еще поболеть. Ну и чем ей теперь перед Вронским оправдываться?

 

Но что сделано, то сделано, и вот она сидит и ждет Вронского. И вот она сидит и трясется от страха, с ужасом ожидая «повторения того строгого взгляда, который он бросил на нее, уезжая, особенно когда он узнает, что девочка не была опасно больна».

И правильно трясется! За время совместной жизни ему уже до такой степени надоели ее бесконечные враки, скандалы и манипуляции, что он уже сыт ими по горло, ему уже не в радость возвращаться домой и проводить с ней время. Но вот как раз на это ей и глубоко наплевать. Пускай он тяготиться, но пусть будет дома – «тут с нею, чтоб она видела его, знала каждое его движение».

 

В общем, сбесишься от такой счастливой жизни.

 

*

Он приезжает. И она «радостно побежала ему навстречу» – и правильно, ведь пока обман с дочкой не раскрылся, нужно его как следует обласкать.

Ну как там ребенок, спрашивает Вронский, и это его самый первый вопрос. «Ничего, ей лучше», – отвечает Анна и, не спуская с него радостных глаз, берет его за голову и вообще всячески показывает ему, как она счастлива его приездом.

А что же он? А он холодно оглядывает ее. И думает о том, что – да, ему нравится ее наряд и прическа, но ведь все это ему уже столько раз нравилось! Тоска…

Однако вечер проходит вполне весело. Вот только приживалка Варвара Облонская жалуется Вронскому, что Анна все эти дни принимала морфин. Но даже и это досадное замечание Анна тут же переводит в свою пользу. Что же делать, со страдальческим намеком говорит она, «я не могла спать... Мысли мешали. При нем я никогда не принимаю. Почти никогда».

У наркомана всегда найдется повод для оправдания приема наркотиков. Чуть раньше она уверяла Долли, что принимает морфин исключительно из-за переживаний о разводе, теперь уверяет Вронского, что принимает морфин исключительно по причине его отъездов.

Тут интересна оговорка: при нем я никогда не принимаю, говорит Анна и уточняет: почти никогда. Таким образом, ясно, что морфин она принимает достаточно часто.

 

В этот вечер, заглаживая неприятное впечатление от письма, она особенно старалась быть приятной, и ей вполне удалось снова овладеть Вронским. Впрочем, с подачи Анны они и на этот раз успели-таки поругаться. И опять на ту же тему. Но эту ссору она успевает использовать в своих интересах – ведь отныне ей срочно нужно стать женой Вронского! И как только разговор заходит о необходимости поехать в Москву, она торопливо подводит его к мысли о разводе – настолько торопливо, что он даже не успевает произнести это слово, а уж она перебивает его и, помня, что капризы нынче опасны, сама произносит это, ставшее для нее необыкновенно важным теперь, слово «развод». А заодно и набивается на поездку:

«– Если ты поедешь в Москву, то и я поеду. Я не останусь здесь. Или мы должны разойтись, или жить вместе.

– Ведь ты знаешь, что это одно мое желанье. Но для этого...

– Надо развод? Я напишу ему. Я вижу, что я не могу так жить... Но я поеду с тобой в Москву».

 

 Вронский согласен. Вронский улыбается. Вронский говорит с улыбкой и нежно: «Точно ты угрожаешь мне. Да я ничего так не желаю, как не разлучаться с тобою».

Однако одновременно с этими нежными словами в глазах его блеснул «холодный, злой взгляд человека преследуемого и ожесточенного». И Анна «видела этот взгляд и верно угадала его значение: "Если так, то это несчастие!" – говорил этот его взгляд».

 

Она немедленно – теперь уже немедленно и без всяких уговоров! – пишет к мужу, прося того о разводе. А в конце ноября вместе с Вронским уезжает в Москву – и каждый день ждет ответа от мужа.

 

Продолжение: 27. Соблазнение Левина. Победа над Кити. Над Вронским.

 

 

©Наталья Воронцова-Юрьева

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 45 comments